Глава 10

Перед домом генерала Моравиа. В распряжённой карете, намертво перегородившей дорогу. С корзиной пирожков, остывающим чаем и такой яростью внутри, что ею можно было бы отапливать этот огромный мраморный склеп до самой весны.

Я налила чай в серебряную кружку. Руки дрожали так, что напиток расплескался, обжигая пальцы, но я не обратила внимания. Чай оказался крепким, терпким, с горчинкой бергамота. Он обжёг язык, прошёл по горлу огненной нитью, разлился теплом в груди, и я впервые за весь день смогла вдохнуть без боли.

Почти.

Я съела половину пирожка с мясом. Потом заставила себя съесть вторую половину. Не потому что хотела. Потому что войну нельзя вести на пустой желудок, а я ее только что объявила.

Желудок тут же отозвался тупой, ноющей болью. Я поморщилась, прижав ладонь к груди. Проклятая изжога. Опять. Словно организм решил, что одного стресса мало, нужно добавить физический дискомфорт. Я сглотнула, чувствуя, как кислота поднимается по пищеводу, обжигая горло.

Потом забралась глубже в карету, закрыла дверцу на тяжелый медный засов, укуталась в шаль и попыталась устроиться.

Ноги не помещались. Совсем. Я вытянула их — уперлась каблуками в противоположное сиденье. Подогнула — тут же заныли колени. Повернулась боком — в поясницу впилась жесткая деревянная кромка спинки. Села иначе — съехала подушка, и голова оказалась на жестком подлокотнике.

— Проклятье, — прошептала я в темноту.

И тут же замерла.

Проклятье.

Генерал сказал то же самое. Там, в зале. Когда вуаль слетела с моего лица. Когда ребенок потянулся ко мне. Когда Моравиа посмотрел на меня. Потом на портрет Лотессы. Потом снова на меня.

Почему? Что он увидел? Сходство? Призрак? Тень моей дочери в моих глазах? Или что-то такое, чего я сама в себе не знала, но что он, с его звериным, хищным чутьем, распознал мгновенно?

Я стиснула зубы так, что заныли скулы, и резко отвернулась к окну.

Нет. Не думать. Не о нём. Не сейчас.

Где-то наверху, в доме, горел свет. Я не знала, была ли это детская. Кабинет. Спальня. Комната, где теперь стояла колыбель моего внука. Я смотрела на этот прямоугольник света до тех пор, пока глаза не начали слипаться, а янтарное свечение камня не стало расплываться.

Дождь стучал по крыше. Ветер иногда толкал корпус, и карета чуть вздрагивала, словно старый корабль на тёмной, неспокойной воде.

— Я здесь, Лотессочка, — прошептала я в душную темноту с запотевшими окнами. — Я не уеду без него. Клянусь.

Ответа не было. Только дождь. Только скрип дерева и гул ветра, пытающегося выдавить окна.

Я уснула не сразу. А когда всё-таки провалилась в тяжелый, вязкий сон, мне снилось, что я снова держу Лотессу маленькой. Совсем крошечной. Тёплой. Живой. Она пахнет молоком и детским мылом, она тянет ко мне руки, смеется. Но каждый раз, когда я пытаюсь обнять её, между нами с гулким, тяжелым звуком закрывается дверь. Толстая дубовая дверь с серебряной ручкой. И я остаюсь по ту сторону, крича в пустоту.