Глава 102

Я чувствовала, как мозг отказывается принимать всё это. Меня замутило, воздуха стало не хватать. На кону была судьба моего внука… Его будущее… А ведь знал, знал, куда нужно ударить! Он слишком хорошо знал нашу семью, слишком долго был вхож в нее, чтобы знать все болевые точки, на которые можно давить.

Я не могла согласиться. Но и отказаться не могла.

Дверь смежной комнаты медленно открылась, а я резко подняла голову, чувствуя, как у меня темнеет в глазах.

— Господин доктор… — послышался спокойный голос. — У меня к вам тоже есть предложение.

Мы одновременно повернули головы.

На пороге стоял генерал.

Высокий. Неподвижный. Будто всё это время просто ждал окончания спектакля, стоя за стеной и слушая каждое слово.

В одной руке он держал тетрадь Лотти. Ту, что я прижимала к груди как единственное доказательство того, что моя дочь когда-то существовала.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не со страхом. С облегчением. Потому что тетрадь оказалась не у доктора, не сгорела в камине. Лагерт прочитал. Он знает. Значит, мне больше не нужно одной нести эту правду. Значит, кто-то наконец-то прочитал то, что я прочитала час назад в её комнате, среди её духов и недовязанной шали.

Лагерт неторопливо подошел к столу. Его сапоги не издавали ни звука — он двигался так, как двигаются хищники. Положил тетрадь рядом со мной. Бережно. Пальцы на мгновение задержались на обложке, будто он тоже прощался с чем-то своим.

Потом перевел взгляд на доктора.

— Предложение, — негромко продолжил генерал, — от которого Вы вряд ли сможете отказаться.

Арчибальд едва заметно побледнел. Совсем чуть-чуть — только у висков, где кожа и так была тонкой. Но улыбка осталась на месте. Приклеилась, как старый пластырь, который давно пора сорвать.

— Простите… — произнес он, и голос его прозвучал ровно. Слишком ровно и профессионально. — Я не совсем понимаю…

— Не надо делать вид, что удивлены.

Генерал говорил спокойно. Даже слишком спокойно. Я знала этот тон. Так он, наверное, разговаривал с офицерами, которые провалили задание. Без крика. Без угроз. Просто констатируя факты, которые уже нельзя изменить.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумага была плотной, с водяными знаками — я разглядела их даже с расстояния, тонкие узоры магии, которые невозможно подделать.

— После последнего приступа маркизы меня заинтересовал один вопрос.

Лист лег на стол. Край его чуть загнулся, и я увидела, как ровно он сложен — пополам, потом ещё раз, потом ещё. Генерал складывал его аккуратно. Значит, думал. Значит, не просто получил бумагу — он её обдумывал.

— Поэтому я отправил её лекарства на магическую экспертизу.

Доктор дёрнулся. Почти незаметно. Только плечо — правое, чуть приподнялось и тут же опустилось. Но генерал это увидел. Он вообще, кажется, замечал всё.

— Заключение пришло сегодня утром.

Он развернул документ. Бумага хрустнула — сухо, по-деловому.

— Вам интересно узнать результаты?

Пауза. Арчибальд молчал. Я видела, как он глотает — медленно, тяжело, словно в горле застрял ком.

— Или Вы и без меня прекрасно знаете, что там написано?

— Простите… — голос доктора впервые стал суше. Как старый пергамент, который крошится в пальцах. — Я не понимаю, о чём идёт речь.

— Сейчас поймёте. Не переживайте.

Генерал начал читать. Голос его был ровным, без единой интонации, которая могла бы выдать эмоции. Только слова. Только факты.

— «Исследуемый препарат действительно применяется в лечебной практике для лечения ряда заболеваний магической природы».

Лагерт поднял глаза. Серые, холодные, как зимнее небо над полем боя.

— Пока всё прекрасно, — с усмешкой продолжал Лагерт.

Доктор молчал. Я чувствовала, как его рука всё ещё держит мою — пальцы скользкие, влажные от пота. Мне хотелось вырваться. Хотелось встать и уйти. Но ноги не слушались. Не слушалась даже рука, которую он сжимал. А я бы с радостью вырвала бы её из его мерзких рук.

— «Однократный приём с превышением способен вызывать сильную изжогу сроком до одной недели».

Лагерт выразительно посмотрел на Арчибальда. Тот не моргнул. Только уголок рта дрогнул — еле заметно, как от горького вкуса.

— Любопытное побочное действие, не так ли? А я посмотрел рецепт, который вы выписали. Доза превышена вдвое. Какое странное совпадение, не так ли?

Он продолжил. Палец скользнул по строчке, и я увидела, как ноготь у генерала коротко подстрижен — безупречно, по-военному.

— «При регулярном применении вызывает частые, устойчивые боли в области желудка, способные имитировать последствия тяжёлого поражения внутренних органов. Чаще всего это выглядит как приступы».

Я почувствовала, как кровь медленно отливает от лица. В ушах зашумело — тихо, как ветер в трубах камина. Желудок — мой собственный, живой — вдруг сжался, вспомнив все эти месяцы, годы. Все эти приступы. Всю эту боль, которую я принимала за отголоски старого яда. За наказание за то, что когда-то решила защитить дочь.

И наконец…

Генерал перевернул страницу. Бумага шевельнулась, и я почувствовала слабый запах чернил — свежих, ещё не до конца высохших. Значит, заключение действительно пришло сегодня. Значит, он думал обо мне.

— «По своей природе препарат относится к группе слабодействующих ядов с накопительным эффектом».

В комнате стало тихо. Очень тихо. Я слышала, как за окном капает с карниза — редкие, тяжёлые капли, падающие на камень. Как где-то далеко тикают часы — те самые, каминные, с боем. Как дышит доктор — часто, поверхностно, словно воздух стал для него слишком густым.

Генерал положил заключение на стол.

Я сразу увидела круглую алую печать Магической Академии. Настоящую. С тонким ободком рун по краю — я разглядела их даже с расстояния, древние, острые, как шипы. Неоспоримую. Такую, которую невозможно подделать, даже если бы кто-то захотел.

— Это какая-то ошибка… — быстро произнёс доктор. — Это проверенное средство. Его используют…

— Да Вы что?

Лагерт тихо усмехнулся. Звук получился хриплым, сухим, лишённым всякого веселья. Он подвинул второе кресло. Неторопливо сел напротив Арчибальда. Закинул ногу на ногу. Словно впереди их ждал долгий деловой разговор.

— Для начала…

Он перевёл взгляд на руку доктора.

— Отпустите маркизу. Сейчас же.

Я только теперь поняла, что всё это время он продолжал держать мою ладонь. Пальцы его были холодными, липкими, чужими. Меня передёрнуло — от плеча до кончиков пальцев, как от прикосновения мокрой тряпки.

— Благодарю.

Генерал дождался, пока доктор окончательно уберёт руку. Лишь после этого продолжил. И в этой паузе было больше угрозы, чем в любом крике.

— А теперь разговаривать Вы будете со мной.

Он слегка наклонился вперёд. Я почувствовала, как воздух в комнате изменился — стал плотнее, тяжелее.

— Итак… Зачем Вы всё это время убеждали маркизу, что последствия отравления необратимы? Зачем рассказывали ей, что её организм разрушен? И наконец…

Он постучал пальцем по заключению Академии. Один раз. Коротко.

— Зачем Вы годами давали ей под видом лекарства слабый яд?

Доктор резко выпрямился. Плечи его развернулись — жест, который я видела у него сотни раз, когда он входил в комнату пациента. Уверенность. Профессионализм. Маска, которую он носил так долго, что она, наверное, приросла к коже.

— Это ложь!

— Правда?

— Это признанное средство!

— Безусловно, — генерал кивнул. Медленно, почти лениво. — В небольших дозах. Короткими курсами. По строгим показаниям.

Он снова взглянул в заключение. Палец его скользнул по строчке, и я увидела, как ровно он лежит на бумаге — без дрожи, без напряжения.

— А не ежедневно. Не месяцами. И уж точно…

Он сделал короткую паузу. Я успела сосчитать удары собственного сердца. Один. Два. Три.

— … не после отравления.

Арчибальд сглотнул. Впервые за всё время его лицо перестало быть безупречно спокойным. У виска дёрнулась мышца — мелко, часто, как у загнанного зверя.

— Господин генерал…

— Нет.

Лагерт перебил его совершенно спокойно. Без повышения голоса. Без угрозы. Просто констатируя факт, который уже нельзя оспорить.

— Сейчас говорить буду я.

Он сложил руки перед собой. Пальцы его лежали на коленях — расслабленно, но я знала, что это обманчиво. Эти руки двигали полутонные кареты. Эти руки держали моего внука так бережно, будто боялись сломать. Эти руки могли сделать с доктором что угодно — и он бы даже не успел крикнуть.

— Когда я впервые прочитал это заключение, то решил, что всё довольно банально. Богатая пациентка. Дорогие лекарства. Вечные приёмы. Некоторые врачи очень любят подобные способы заработка.

Доктор молчал. Я видела, как он пытается собраться. Как он перебирает в голове варианты — отпираться, напасть, сослаться на врачебную тайну, на авторитет, на что угодно. Но генерал не давал ему воздуха. Каждое его слово было как ещё одна доска в стене, которую он возводил между Арчибальдом и выходом.

— Я даже подумал, что вы обычный мошенник. Лечите человека так, чтобы он никогда не выздоровел. Доходно. Удобно. Безопасно для вашей репутации и кошелька.

Он помолчал. Потом посмотрел доктору прямо в глаза.

— Но после того, что я услышал сегодня…

Его голос стал холоднее льда. Не того, что бывает зимой на улице. А того, что живёт на дне колодцев, куда не падает солнце.

— … я начинаю подозревать совсем другое.

Пауза затянулась. Я чувствовала, как моё собственное сердце бьётся где-то в горле — часто, неровно, как у птицы, попавшей в клетку.

— Вы вовсе не хотели, чтобы маркиза выздоровела. Потому что здоровая женщина перестаёт нуждаться в своём враче.

Генерал слегка наклонился вперёд. Я увидела, как напряглись мышцы на его шее — тонкие, тёмные, почти незаметные. Чешуя. Он не прятал её. Не сегодня.

— А больная… Никогда не сможет от вас отказаться. Она будет ждать ваших визитов. Ваших советов. Ваших лекарств. Будет доверять только вам. И однажды…

Генерал перевёл взгляд на меня. Потом снова на Арчибальда.

— … окажется достаточно одинокой, чтобы принять ваше предложение руки.

Улыбка медленно исчезла с лица доктора. Не сошла — исчезла, как стирается мел с доски. Впервые за всё время нашего знакомства я увидела в его глазах не сочувствие. Не заботу. Не профессиональную отстранённость.

А страх.

Настоящий. Живой. Тот, который нельзя спрятать за маской, потому что маска уже упала.

Я сидела неподвижно. Руки мои лежали на коленях — я не помнила, как они туда попали. Голова гудела. В висках пульсировало — часто, болезненно, как от удара.

Так вот оно что.

Так вот почему я пила эту гадость месяцами. Так вот почему каждый мой приступ он встречал с таким спокойным сочувствием. Так вот почему он говорил мне, что организм не восстановится. Что я должна беречь себя. Что мне нужен постоянный уход.

Он не лечил меня.

Он меня привязывал к себе.

Медленно, по капле, превращал в ту самую больную женщину, которая не сможет от него отказаться. Которая будет ждать его визитов, как ждут воздуха. Которая однажды, оставшись совсем одна, согласится на всё — лишь бы кто-то был рядом.

Меня затошнило. Не от лекарства. От осознания.

Я посмотрела на свою руку — ту самую, которую он держал. Кожа на ней была бледной, с тонкими синими венами. Рука женщины, которая пережила яд. Которая пережила смерть дочери. Которая пережила осаду, карету, дождь, шкаф, приступы.

И которая только что узнала, что на самом деле она здорова, и что всё это время её травили. Медленно. Методично. С заботливой улыбкой и тёплыми словами.

— Вы… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Вы говорили мне, что я красивая женщина. Что я заслуживаю лучшей жизни.

Доктор не ответил. Только опустил глаза.

— Вы целовали мою руку, — продолжила я, и каждое слово давалось мне с трудом, как камень, который тащат в гору. — Говорили, что слишком молоды, чтобы хоронить себя вместе с дочерью.

Он молчал.

— Вы знали.

Я подняла на него взгляд. Впервые за всё время — без страха. Без боли. Без горя. Только с холодной, прозрачной ясностью, которая наступает после того, как все слёзы уже выплаканы.

— Вы знали, что я отравлена. И использовали это.

Арчибальд медленно поднял глаза. В них не было раскаяния. Только расчёт — лихорадочный, отчаянный, как у человека, который понимает, что загнан в угол.

— Маркиза… — начал он, и голос его дрогнул. — Вы не понимаете…

— Я понимаю, — тихо сказала я. — Я понимаю всё.

Генерал не шевельнулся. Только посмотрел на меня — коротко, внимательно. И в этом взгляде было что-то, чего я не ждала. Не жалость. Не сочувствие.

Уважение.

— Продолжайте, доктор, — произнёс он ровным тоном. — Нам всем интересно узнать, как именно вы планировали объяснить маркизе, что её организм разрушен, но вы готовы взять на себя заботу о ней. Как муж.

Арчибальд открыл рот. Закрыл. Сглотнул.

— Это… Это было бы милосердием, — наконец произнёс он, и голос его стал тонким, ломким. — Она страдала бы меньше… Я был бы хорошим мужем.

— Милосердием, — повторил Лагерт. И усмехнулся. — Вы называете милосердием отравление? Так вы, получается, убийца, доктор?

Он встал. Медленно, без спешки. Я увидела, как его тень упала на доктора — длинная, тёмная, накрывшая его целиком.

— Хотите, я вам открою тайну, — произнёс генерал, и в его голосе впервые за весь разговор появилась та самая вибрирующая нота, от которой у меня всегда бежали мурашки. — Она не сможет выйти за вас замуж только потому, что уже приняла предложение.

— От кого? — дёрнулся доктор, глядя на меня.

— От меня. И как только закончится траур, она станет моей женой. Герцогиней Моравиа. Это чтобы вы не строили больше планов.

Доктор побелел. По-настоящему. Не только у висков — весь, до кончиков ушей.

— Да как вы можете! Это же… это же такой скандал!

— Ну и что? — согласился Лагерт. — Мы не являемся с ней кровными родственниками. К тому же, многие аристократы вполне себе могут жениться сначала на одной сестре, а после её смерти посвататься к другой. И общество их не осуждает.

Он кивнул на заключение.

— Так что правда за правду. Вы раздуваете дело о смерти маркиза Парса. Я отправляю заключение канцлеру. К утру ваш лицензионный совет соберётся на экстренное заседание. К обеду о вашем деле будут знать все врачи в столице. К вечеру вас не пустят ни в один приличный дом — даже чтобы ноги обогреть.

Арчибальд встал, а потом медленно, очень медленно сел в кресло. Ноги его, видимо, перестали держать.

— Как вам такое предложение? — заметил генерал, глядя ему прямо в глаза. — А чтобы подкрепить его, я могу и проверить, от чего умерла моя супруга. Как вы думаете, стоит ли потревожить ее тело? Или мы все-таки избежим этого?

Доктор долго смотрел на печать Академии. Потом перевёл взгляд на генерала.

Потом — на тетрадь. Дрожащей рукой он медленно снял очки и закрыл глаза.

— Полагаю… Выбора у меня нет, — кивнул доктор, шумно вздыхая.

— Выбора у вас нет. Учтите, вам придётся показывать свой профессионализм в других домах, надеюсь, вы это понимаете, — заметил генерал. — После того, что случилось, я вас на порог не пущу.

Доктор встал, закрыл чемоданчик дрожащими руками и направился к выходу.

Я осталась сидеть, как статуя.

— И вы… вы так просто его отпустили? — прошептала я сквозь слёзы. — Человека, который был виновен во всём, что случилось? Просто взять и отпустить…

— Тише, моя девочка, — послышался голос. — Тише…

— Да что «тише»! — прошептала я. — Я никогда его не прощу. Как только я поправлюсь, я… я убью его! Я действительно это сделаю, если у вас не хватило совести!

В коридоре послышались шаги.

— Господин, доктор уехал, — произнёс Грейвс.

— Хорошо, — кивнул Лагерт, обнимая меня.

— Кучер предупреждён, — добавил дворецкий.

— Хорошо, — кивнул генерал.

— Ось кареты подпилена, — шёпотом произнёс Грейвс, а я резко посмотрела на Лагерта, не веря своим ушам.

— Дело сделано, господин, — заметил дворецкий так, словно только что не отчитался о будущей смерти, а предложил утреннюю газету. — Может, чаю? Или бульон? Мадам не хочет бульона? Кухарка специально готовила его для вас.

— Несите, — кивнул генерал, не давая мне открыть рот.

Я сидела в его руках и чувствовала себя преступницей. То, чего так боялась Лотти, сбылось. И я не знала, что делать.

— Мне кажется, что это — предательство Лотти, — прошептала я, положив руку поверх его руки.

— Почему? — послышался шёпот. Я чувствовала, как он вдыхает запах моих волос.

— Не знаю. Просто кажется… — прошептала я, чувствуя, как в горле пересохло.

— Ты думаешь, что я перестану любить её? Перестану беречь её память? В чём предательство? В том, что мы вместе будем беречь её память? В том, что ребёнок будет воспитываться в любящей семье?

Я вцепилась в его рукав.

— Она так этого боялась, — шептала я, глядя на тетрадь. — Она так ревновала… Прости… Я не могу принять твоё предложение… Я… не могу её предать.