Эпилог

А эта тайна жгла меня изнутри. Каждый день. Каждый раз, когда ты спрашивала о нем. Каждый раз, когда улыбалась его портрету.

Лотти всхлипнула. Звук был тонким, детским, таким, каким он был, когда ей было семь и она боялась грозы.

— Я поверила доктору…

— Тише.

— Я поверила, что ты… что ты… — задохнулась она слезами.

— Тише, милая.

— Я так виновата, — ее голос дрогнул.

— Нет.

Я взяла её лицо в ладони. Кожа была тёплой, влажной от слёз. Я смотрела в её глаза — свои же глаза, только моложе, только наивнее — и чувствовала, как внутри что-то рвётся, тихо, беззвучно.

— Нет. Виновата не ты. Вовсе не ты. Твоей вины тут нет, — убеждала я ее, глядя в ее глаза.

— Я ревновала тебя, — прошептала Лотти, сжимая губы. Слёзы текли по ее лицу.

— Тебя просто обманули. Меня тоже обманули. Ничего страшного не случилось, — утешала я.

— Я ненавидела тебя за то, чего ты не делала.

— Но ты была моей дочерью. И даже если бы ненавидела меня по-настоящему, я все равно любила бы тебя.

Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились кричать.

Я снова обняла её. И в этот миг почувствовала такое счастье, что от него стало больно. Физически больно — как от удара в грудь. Как от слишком яркого света, к которому отвыкли глаза.

Я держала свою дочь. Свою девочку. Моё золотоволосое солнышко.

Пусть во сне. Пусть на несколько минут. Пусть после смерти. Но держала.

— Мама, — прошептала Лотти.

— Что, милая? — прошептала я. Каждое ее слово было бесценным. Каждая ее слезинка была сокровищем.

— Не уезжай из поместья, — прошептала она, вытирая слезу.

Я замерла.

— Останься с ними.

Я погладила её по спине. Чувствовала, как под пальцами движутся лопатки, как она дышит.

— Я останусь. Обещаю. Я не брошу твоего сына, — прошептала я, чувствуя, как у меня дрожат руки.

Она отстранилась и покачала головой. В её глазах снова блеснули слёзы.

— Нет. Ты не поняла.

— Что, милая?

— Соглашайся.

— На что? — растерянно спросила я.

Лотти сжала мою руку. Её пальцы были тонкими, прохладными, но живыми.

— На предложение.

Я перестала дышать.

— Нет… — испуганно прошептала я.

— Да, мамочка, — кивнула Лотти, шмыгая носом, как в детстве.

— Лотти…

— Я хочу, чтобы мой малыш был счастлив, — произнесла она.

Она говорила быстро, будто боялась не успеть. Будто время уже начало таять вокруг неё, как воск свечи.

— Я не хочу другую маму для него. Чужую женщину. Она не будет любить его так, как умеешь любить ты.

Слёзы снова сорвались с её ресниц.

— Кто-то должен позаботиться о них.

— Ты же сама ревновала, — прошептала я, растерявшись окончательно от ее слов.

Лотти опустила глаза.

— Я была глупой.

— Нет.

— Была. Испуганной. Отравленной чужими словами. Мне казалось, что если ты войдёшь в комнату, все сразу увидят тебя. Не меня. Только тебя. Потому что ты всегда была очень красивой.

Она слабо улыбнулась. Уголком рта. Так, как улыбалась, когда была совсем маленькой и стеснялась собственной радости.

— А теперь я понимаю… Я просто хотела быть такой же, как ты.

Я не выдержала и снова прижала её к себе. Её волосы щекотали мне подбородок. Её дыхание было тёплым у моей шеи.

— Я хочу, чтобы ты была рядом с ними, — прошептала она, обнимая меня так же крепко, как я её. — Я знаю, как сильно ты будешь любить его. Как будешь ругать за грязные коленки. Как будешь украдкой подкладывать конфеты под подушку.

Я всхлипнула.

— Помнишь, как мы играли в прятки? — спросила Лотти, а её лицо прояснилось.

— Помню.

— Ты всегда делала вид, что не можешь меня найти, — заметила она с улыбкой, вытирая слёзы.

— Конечно.

— А я думала, что очень хорошо прячусь.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Звук получился ломаным, хриплым, но настоящим.

— Ты пряталась за одной и той же шторой.

— Зато красивой.

Я поцеловала её в лоб. Кожа была прохладной, с лёгким запахом сандала, фиалки и жасмина.

— Очень красивой. Ты даже прятаться умела красиво. Как леди!

Лотти улыбнулась. Потом улыбка дрогнула.

— Поэтому я хочу, чтобы ты осталась. И вышла замуж за Лагерта.

Мир вокруг нас словно стал тише. Солнечный свет на полу побледнел. Воздух сделался тонким, прозрачным.

— Только…

Она вдруг посмотрела на меня совсем по-детски. Испуганно. Так смотрела, когда в семь лет боялась, что я забуду про чаепитие у кукол, на которое меня пригласили в детскую.

— Меня не забывайте, хорошо?

— Милая…

Голос мой сорвался. Я почти не могла говорить от слёз.

— Мы никогда тебя не забудем, — шептала я.

— Обещаешь?

— Клянусь, — простонала я, понимая, что не хочу, чтобы этот сон заканчивался.

— И ему скажи.

— Скажу.

— И малышу, — прошептала Лотти, выдыхая мне в плечо.

— Каждый день. Он будет знать, что ты его мама. Обещаю.

Лотти кивнула. Потом медленно поднялась. Я увидела, что её платье стало светлее, прозрачнее, сквозь ткань проступал солнечный свет.

— Мне пора.

Я схватила её за руку. Пальцы были прохладными, почти невесомыми. Сердце испуганно дёрнулось. Нет, пожалуйста… Не надо…

— Нет. Подожди.

Она уже становилась прозрачнее. Свет проходил сквозь её волосы, сквозь её руки, сквозь всё.

— Подожди, милая! Как ты хотела назвать сына?

Лотти улыбнулась. Тихо. Светло. Так, как улыбаются только перед тем, как уйти навсегда.

— Я напишу.

— Нет! — закричала я, опомнившись.

Я потянулась к ней.

— Лотти!

Но пальцы прошли сквозь воздух.

Она таяла.

Растворялась в солнечном пятне на полу. Как дым. Как туман. Как всё, что я теряла в этой жизни.

— Лотти!

Я проснулась от собственного крика.

Горло было сухим, саднящим, будто я кричала часами. Подушка была мокрой. Лицо тоже. Я села рывком, задыхаясь, не сразу понимая, где нахожусь.

Тёмная комната. Тусклый свет камина, отбрасывающий длинные пляшущие тени на стены. Одеяло, сбившееся у ног. Простыня липла к телу, холодная от пота.

Кресло рядом с кроватью было пустым.

— Лотти…

Я спустила ноги на пол. Пол был холодным под босыми ступнями. Сердце колотилось так, будто я бежала. В висках пульсировало, во рту стоял металлический привкус.

Я не думала. Не рассуждала. Просто схватила халат, накинула его поверх ночной сорочки, сунула ноги в домашние туфли и выбежала из комнаты.

Коридоры мелькали один за другим. Тусклые светильники на стенах, длинные тени, запах дерева и воска. Лестница казалась такой бесконечной. Каждая ступень отзывалась глухим ударом в грудной клетке. Холл. Дверь.

Холод ударил в лицо. Ночь пахла мокрой травой и землёй. Где-то далеко, за верхушками старых вязов, глухо и лениво прокатился гром. Воздух был тяжёлым, насыщенным, с той самой предгрозовой плотностью, от которой закладывает уши.

Я побежала к семейному кладбищу за домом.

Трава была мокрой, тяжёлой. Подол халата сразу намок, холодная вода просочилась к щиколоткам. Туфли скользили по земле, холод пробирался до костей, до самого мозга. Я бежала, и волосы хлестали меня по лицу, и дыхание рвалось клочками, и внутри что-то кричало — не голосом, а всем телом.

Я слышала за спиной шаги.

Быстрые. Тяжёлые. Те самые, которые я научилась узнавать — бесшумные, когда он хотел, и тяжёлые, когда спешил.

Но не остановилась.

Не могла.

Могила Лотессы темнела среди других плит. Белый мрамор, серый от ночной сырости, с той самой надписью, что она въелась в сетчатку.

Я добежала до неё и остановилась, тяжело дыша. Руки упали на колени, я согнулась, хватая ртом воздух.

На камне не было ничего.

Ни куклы. Ни брошки. Ни следа.

Только мокрая плита, тёмная от ночной сырости.

Я смотрела на неё и чувствовала, как реальность возвращается. Жестокая. Холодная. Пустая.

Сон. Просто сон.

Игра измученного мозга, отравленного лекарством и горем. Попытка сердца простить себя. Я закрыла рот ладонью.

— Нет…

Кто-то накинул мне на плечи шаль. Тёплую. Сухую. Пахнущую камином и им — тем самым дымным, терпким ароматом, который теперь был для меня запахом его присутствия.

— Что случилось? — Лагерт повернул меня к себе. — Аннарита, что? Я просто вышел к ребенку. Он капризничал. Решил проверить… А потом вижу, как ты бежишь на улице…

Его руки легли на мои плечи. Крепко. Но осторожно. Я чувствовала, как его пальцы дрожат — едва заметно, но я чувствовала.

— Она мне приснилась, — прошептала я, сама не веря собственным словам.

Он замер.

— Лотти приснилась мне, — добавила я, кусая губы.

Лицо генерала изменилось. Совсем немного. Мышца на скуле дёрнулась, губы сжались тоньше. Но я увидела. Боль. Ту самую, которую он прятал за слоями мундира и приказов.

Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его грудь. Ткань рубашки была тёплой, влажной от дождя. Под ней билось сердце — слишком медленное для человеческого, слишком тяжёлое.

— Она просила… — начала я и не смогла договорить.

Горло сжалось.

— Тише, — послышался шелест его голоса.

Он обнял меня. Одной рукой — за плечи, другой — за затылок, прижимая мою голову к своей груди. Я слышала, как он дышит. Ровно. Глубоко. Так, как дышат, когда пытаются не заплакать.

— Просто сон, — прошептала я. — Наверное, просто сон.

Лагерт молчал.

Я закрыла глаза, а потом открыла, глядя на могильную плиту, как вдруг увидела тонкие светлые линии. Словно кто-то провёл пальцем по влажной пыли.

Я резко отстранилась.

— Погоди… — прошептала я, присматриваясь к плите.

— Что?

— Там… — я не знала, что ответить. Сердце гулко забилось в груди.

Я подошла ближе. Колени ударились о землю и мокрую траву. Сердце перестало биться. Совсем. На одну длинную, страшную секунду.

На камне было написано одно слово. Тонко. Неровно. Будто маленьким пальчиком.

«Мориор».

Я коснулась букв. Они были настоящими.

Влажная пыль разошлась под моей рукой, оставив на пальцах холодный, липкий след.

— Я напишу… — прошептала я, вспоминая сон.

Голос Лотти прозвучал в памяти так ясно, будто она стояла рядом. Так же тихо. Так же светло.

Я медленно опустилась на колени. Трава была холодной, мокрая ткань прилипла к коже.

— Его зовут Мориор, слышишь! Она хотела его так назвать! — закричала я, не веря своим глазам. — Она сказала, что напишет… Слышишь? Она написала!

Лагерт подошёл и присел рядом. Я слышала, как скрипнула ткань его брюк, как он тяжело выдохнул.

— Что?

Я смотрела на надпись сквозь слёзы. Буквы расплывались, дрожали, но оставались на месте. Настоящие.

— Она так хотела назвать сына, — произнесла я уже спокойней. — Она во сне сказала, что напишет имя. Я не думала, что она напишет его здесь…

Он долго молчал.

Потом протянул руку и осторожно коснулся первой буквы. Так бережно, будто боялся стереть последний след жены.

— Мориор, — повторил он хрипло. — Мориор Моравиа… Красиво.

И в этом имени вдруг стало столько боли, столько любви, столько прощания, что я закрыла глаза. Мориор…

— Это всё? — тихо спросил он. А я все еще была поглощена мыслью, что это не сон. И не чья-то злая шутка. Что это правда. Я правда разговаривала с ней.

Я повернулась к нему.

Дождь начинал моросить снова. Мелкие капли ложились на его волосы, на ресницы, на мои руки. Холодные. Живые.

— Нет.

Он поднял взгляд.

Я сделала вдох. Воздух был тяжёлым, пахнущим землёй и мокрой листвой. Сердце дрожало, как птица, запертая в груди.

— Она просила сказать тебе «да».

Лагерт не пошевелился. Только смотрел на меня. Очень долго. Так, будто боялся поверить услышанному. Так, будто если он моргнёт, слова исчезнут.

— Аннарита…

— Я не знаю, как жить с этим, — прошептала я. — Не знаю, как не чувствовать себя виноватой. Не знаю, как не бояться, что однажды мне покажется, будто я заняла её место.

Я посмотрела на плиту. На имя, написанное тонким невидимым пальцем.

— Но она просила.

Голос сорвался.

— И я больше не хочу жить так, будто любовь к живым предаёт мёртвых.

Лагерт закрыл глаза.

Впервые за всё время я увидела, как по его лицу проходит боль, которую он больше не пытается скрыть. Мышцы на челюсти напряглись, потом расслабились. Где-то в глубине его серых глаз блеснуло что-то — не слёзы, драконы не плачут, но что-то очень близкое к ним.

Я всхлипнула.

Он поднял руку и коснулся моей щеки. Очень осторожно. Его пальцы были горячими — слишком горячими для человека, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Мне нужна женщина вместо Лотессы. Мне не нужна замена.

Он помолчал. Капля дождя скатилась с его ресницы и повисла на кончике.

— Мне нужна ты.

Я закрыла глаза. Слёзы покатились по его пальцам. Тёплые. Солёные.

— Тогда… — прошептала я. — Да.

Он не сразу понял. Или понял, но боялся поверить.

— Да? — переспросил он почти беззвучно.

Я кивнула.

— Да.

Лагерт резко выдохнул. Словно все эти дни, вся эта боль держали его за горло, а теперь наконец отпустили. Я почувствовала, как напряжённые мышцы под моей ладонью — я даже не заметила, когда положила руку ему на грудь — медленно расслабились.

Он наклонился ко мне.

Медленно. Давая мне время отстраниться.

Я не отстранилась. Его губы коснулись моих осторожно. Почти невесомо. Я ответила.

Сначала сквозь слёзы.

Потом крепче. Сильнее.

Его губы были горячими, с лёгким привкусом дождя и чего-то дымного — его собственной природы, которую он больше не прятал. Мои пальцы сжались на ткани его рубашки, и я почувствовала под ними биение его сердца — медленное, тяжёлое, живое.

И в этом поцелуе не было забвения. Не было предательства.

Была боль. Была память. Была жизнь, которая всё равно продолжалась.

Лагерт отстранился. Его лоб коснулся моего, и мы остались так — дыша в унисон, чувствуя, как дождь капает нам на волосы, на плечи, на руки.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Звук получился странным — хриплым, ломающимся, но настоящим.

— Мориор, — прошептала я. — Красивое имя…

Он посмотрел на плиту.

Потом на дом, чьи окна светились в темноте тёплым, янтарным светом.

Потом снова на меня.

— Пойдём домой.

Я взяла его за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, надёжно, так, как держат то, что боятся потерять. Впервые это слово не ранило.

За спиной оставалась могила Лотессы. Белый мрамор, тёмный от дождя. Имя, написанное тонким невидимым пальцем.

Перед нами светились окна.

А между ними, между прошлым и будущим, на мокрой каменной плите ещё темнело имя, которое она оставила нам через сон, через дождь, через смерть.

Мориор.

Имя сына.

Её последняя воля.

И наше первое настоящее утро.