Глава 29

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как к вискам приливает тупая боль. Ну конечно. Даже нормально возмутиться не получается. Этот дом не даёт мне ни одной зацепки. Ни одной щели, за которую можно ухватиться гневом.

— Где ребёнок? — спросила я, и голос снова стал чужим. Плоским.

— Маленький господин находится в детской, на втором этаже.

— Я хочу его увидеть. Сейчас же! — прошептала я, снова пройдя мимо зеркала и стараясь в него не заглядывать.

— Разумеется, мадам.

Я замерла. Рука, уже потянувшаяся к тяжёлой золотой броши на воротнике, застыла в воздухе.

— Что?

— Его светлость разрешил вам навещать ребенка десять минут в день под его присмотром.

На этот раз мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Значит, у меня в день есть всего десять минут, чтобы потискать малыша? Всего десять?

— А где расписание, когда я могу навестить внука? — спросила я, требовательно протягивая руку.

Грейвс чуть наклонил голову.

— Не могу знать, мадам. Господин распорядился, чтобы вы четко соблюдали правило. И каждый визит к ребенку согласовывали с ним. Больше он мне ничего не сказал.

Врёт. Все слуги всё знают. Особенно дворецкие. Они знают больше, чем жены, больше, чем священники, больше, чем сами господа. Они знают, в каком ящике стола спрятаны письма любовниц, и в какой чашке треснула ручка, и кто плакал ночью за закрытой дверью.

— Когда я могу увидеть внука?

— Это нужно согласовать с господином генералом. Когда он разрешит, тогда и…

Я уже направилась к двери — быстро, жадно, забыв про усталость, про боль в спине, про грязное платье. И тут же остановилась. Резко. Так резко, что Грейвс едва не налетел на меня.

— Значит, я хочу увидеть его прямо сейчас!

— Одну минутку, — послышался голос Грейвса. — Я сообщу господину, что вы хотите видеть внука.

Дворецкий быстро вышел.

Что-то здесь было не так. Что-то тонкое, как паутина, но крепкое, как цепь. Сначала война. Потом осада. Потом карета поперёк дороги. Потом запрет. Потом издевательское равнодушие. И вдруг, после всего: проходите, мадам, вот вам ребёнок. Правда, на десять минут, но все же!

Так не бывает.

Никогда.

Люди, которые таскают голыми руками полутонные кареты, не сдаются просто так. Они перегруппировываются.

Дворецкий вернулся, а я резко повернулась к нему.

— Что он задумал?

Грейвс кашлянул в кулак.

— Кто, мадам?

— Ваш генерал, — произнесла я, осматривая комнату беглым взглядом.

— Не могу знать, — тихо произнес дворецкий.

— Врёте, — скривилась я, чувствуя усталость.

— Немного, — признал он, и в его голосе впервые за весь день прозвучало что-то почти человеческое. Сухое, старое, усталое.

Надо же. Честный дворецкий. Редкость в этом мраморном склепе.

— И всё-таки? — я посмотрела на него с ожиданием ответа. Обычно мои слуги такого не выдерживают.

Он помялся. Пальцы в белых перчатках нервно теребили край фрака. Потом осторожно произнёс, выбирая каждое слово, словно раскладывал на столе хрупкие фарфоровые фигурки:

— Его светлость только что оставил еще ряд ограничений для вас, мадам.

— Что? — не выдержала я.

Мне это уже не нравилось. Очень не нравилось. Волоски на руках встали дыбом — не от холода, а от того самого древнего, звериного чутья, которое досталось мне от далеких предков. Чутья, которое шептало: опасность, прячь детей, прячься сама.

— Объяснитесь, — холодно произнесла я.