Глава 30

— Вам разрешено видеть ребёнка в оговоренное время, — произнёс Грейвс, и каждое его слово падало на пол, как монета в копилку. — Но это не означает, что вам разрешено делать всё остальное.

Я прищурилась.

— Например? — спросила я, глядя, как бледнеет дворецкий.

— Например, вы не можете забирать его из детской без разрешения его светлости, — начал дворецкий, глядя на свои белые перчатки.

— Что ещё? Вываливайте всё, мистер Грейвс. Не надо стесняться! — произнесла я.

— Менять его распорядок дня. Кормить не по часам. Укладывать не тогда, когда положено.

— Что ещё?

— Отдавать распоряжения прислуге относительно маленького господина. Няне. Кормилице. Прачкам, — загибал пальцы дворецкий.

— Что ещё?

— Нанимать новых нянь или увольнять старых, — перечислял мистер Грейвс.

— Что ещё?

Грейвс замялся. В последний раз.

— Увозить ребёнка из дома. Ни на день. Ни на час. Ни даже на могилу матери.

Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и острая, как лезвие.

Я улыбнулась. Медленно. Очень медленно. Уголки губ дрогнули, и это была не радость. Это был оскал.

Теперь всё стало понятно.

Генерал не капитулировал. Он не сдался. Он не проиграл. Он просто — как тот хищник, которым он, несомненно, был под своей безупречной кожей — перенёс поле боя. Прямо в дом. Прямо в мою голову. Он дал мне то, чего я хотела больше всего на свете — доступ к внуку — и тут же обставил этот доступ такими стенами, что я оказалась в ещё более искусной клетке, чем та, из которой меня вчера вышвырнули за порог.

Это был не мир. Это была новая война. Тихая. Бесшумная. Сражение, в котором каждое моё движение будет взвешено, измерено и, при необходимости, пресечено. Я сняла испачканные перчатки с рук и бросила их на столик.

— Проводите меня к внуку, — сказала я. Голос был ровным. Слишком ровным.

— Конечно, мадам. Господин генерал разрешил вам визит.

«Разрешил вам визит!», — скрипела зубами я. «Он что, меня совсем чудовищем считает? Или боится, что я похищу ребенка?».

Мы вышли в коридор. Грейвс двинулся вперёд — лёгкой, почти бесшумной походкой, и я поймала себя на мысли, что все в этом доме двигаются как хищники. Бесшумно. Плавно. С достоинством тех, кто веками ходил по этим коврам.

Я пошла следом.

Сердце билось всё быстрее. Стук отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Стены. Картины в золотых рамах. Гобелены с выцветшими сценами охоты. Ковры. Лестницы, обитые тёмным деревом, натёртым до блеска. Я почти ничего не видела. Глаза скользили по поверхностям, не цепляясь.

Потому что за ближайшей дверью, за одной из сотен дверей этого дома, находился ребёнок.

Ребёнок моей Лотессы.

Мой внук.

Последний кусочек моей дочери, который ещё дышал в этом мире. Последний осколок её смеха, её волос, её запаха. Единственное, что не забрали ни земля, ни черви, ни этот проклятый генерал со своими серыми, как зимнее небо, глазами.

Мы поднялись на второй этаж. По широкой лестнице, где каждый мой шаг отдавался эхом. Повернули налево. Ещё раз направо. Коридор здесь был уже, тише, теплее. Пахло молоком и детским мылом.

Грейвс остановился возле белой двери. Простой, без украшений, с маленькой бронзовой ручкой в виде звезды.

— Здесь, мадам.