Глава 31

У меня вдруг задрожали руки. Глупость какая. Нелепость. Я пережила похороны. Пережила этого каменного генерала. Пережила ночь в карете, дождь, холод, собственное отчаяние. Пережила саму себя. А теперь стою перед простой белой дверью и боюсь её открыть.

— Мадам? — тихо спросил Грейвс.

Я вдохнула. Глубоко. До боли в рёбрах.

И толкнула дверь.

Комната оказалась маленькой. Тёплой. Светлой, несмотря на вечер. У окна — колыбель. Небольшая, белая, с резными бортиками, на которых были вырезаны какие-то древние символы — не цветы, не звёзды, а что-то более старое, магическое. Рядом — кресло для кормилицы, столик с пелёнками, маленький комод. В каминчике тлели угли, отбрасывая мягкий янтарный свет.

Пахло молоком. Чистым бельём. Детской присыпкой. И чем-то неуловимо звериным под всем этим — мускусом, тёплым дыханием, жизнью.

Я шагнула вперёд.

Ещё шаг.

И ещё.

Потом заглянула внутрь колыбели.

И мир исчез.

Маленький. Совсем маленький. Такой крошечный, что казалось — его можно закрыть ладонями. Тёмные, почти чёрные волосы, мокрые у висков. Крошечный курносый нос. Сжатый кулачок возле щеки — такой крохотный, что ноготки были не больше рисовых зёрен. Губы, сложенные бантиком, тихонько чмокали во сне.

Он спал.

Моё сердце начало таять, а на глаза навернулись слезы боли и умиления.

Мой драгоценный внук спал.

Дышал ровно, тихо, со свистом, который бывает только у совсем маленьких. Живой. Тёплый. Настоящий.

Я медленно, очень медленно опустилась возле колыбели на колени. Колени глухо стукнули о мягкий ковёр, но я не почувствовала боли. В груди что-то развернулось — огромное, горячее, обжигающее, и слёзы, которые я не выплакала ни на похоронах, ни в карете, ни под дождём, наконец-то прорвались.

Не от боли. Не от ненависти. Не от горя.

От любви. От той самой, которая сильнее смерти, сильнее камня, сильнее всех генералов мира.

— Здравствуй, малыш, — прошептала я, и голос мой был таким тихим, что я сама едва его услышала. — Здравствуй, мой маленький. Я здесь. Бабушка здесь. Ты не один во всём мире… Слышишь, маленькой мой?

Маленькие ресницы дрогнули. Губы шевельнулись. Крошечная ручка разжалась, потянулась в воздух — и замерла.

И в этот момент за моей спиной раздался голос.

Тихий. Низкий. С той самой вибрирующей нотой, от которой у меня по спине всегда бежали мурашки.

— Не будите его.

Я застыла. Медленно, очень медленно подняла голову.

Генерал стоял в дверях. Без стука. Без предупреждения.

Он смотрел не на меня. На ребёнка. Только на ребёнка. В его глазах было что-то такое, чего я раньше не видела — не холод, не расчёт, не высокомерие. Что-то другое. Что-то древнее и уязвимое, что он прятал от всего мира под слоями мундира и безупречных манер.

В его руке были часы с секундомером. И это мне сразу не понравилось.

Война действительно переместилась внутрь дома. Но впервые за все эти дни я поняла, что мы в ней — не враги.

Мы — двое людей, которые любят одного и того же ребёнка.

И ненавидят друг друга.