Глава 36

Я не помнила, как дошла до своей комнаты.

Помнила только коридоры — длинные, тускло освещённые, с коврами, глушившими шаги. Помнила, как мимо прошла горничная с подносом и шмыгнула в стену, словно я была сквозняком. Помнила, как где-то далеко, за толстыми стенами, тикали часы.

И ещё помнила его голос.

Спокойный. Холодный. Невыносимо уверенный.

«Она просила меня не оставлять вас с ребёнком наедине».

Каждый раз, когда эта фраза всплывала в голове, внутри что-то рвалось — не громко, не с треском, а тихо, как старая ткань.

Я закрыла за собой дверь. Тяжёлую, дубовую, с бронзовой ручкой в виде львиной головы.

Впервые за последние дни я осталась одна.

Совсем одна.

И тишина ударила сильнее любого крика. Она была густой, плотной, пахнущей старым лакированным деревом и пылью. От нее звенело в ушах. В ней слышно было, как бьётся моё собственное сердце — слишком быстро, слишком громко, слишком живо для женщины, которая только что узнала, что была чудовищем в глазах собственной дочери.

Я медленно подошла к зеркалу.

Оно было высоким, в тяжёлой раме из потемневшего золота, с мелкими трещинками в стекле по углам — старое, родовое, видавшее не одну хозяйку. И на меня из него смотрела не маркиза. Не мать. Не бабушка.

Какая-то чужая, измождённая женщина.

Покрасневшие, распухшие глаза с лопнувшими сосудами. Осунувшееся лицо, на котором проступали скулы. Волосы — мои гордые, густые, светлые — свалялись и торчали во все стороны, как у утопленницы. На щеке — серая полоса от грязных пальцев, которыми я касалась лица в карете. На подбородке — след от варенья.

Помятое траурное платье со следами дорожной пыли и грязным подолом, с пятном от чая на манжете, с затяжкой у ворота, которую я сделала, когда рвалась к ребёнку.

Я машинально коснулась щеки.

Пальцы были холодными. Чужими.

И тут я почувствовала запах.

И едва не застонала.

Дождь. Мокрый гравий. Старая карета, пахнущая плесенью и магическим камнем. Несколько бессонных ночей, впитавшихся в кожу. Пыль подъездной дороги. Крепкий чай с бергамотом, который я пила из фарфоровой чашки.

И горе. Горе, въевшееся в поры, в волосы, в каждую складку платья.

Наверное, именно так пахнет женщина, которая объявила войну генералу. Именно так пахнет поражение, которое ещё не осознало себя.

Раздался осторожный стук. Тихий, почти извиняющийся.

Я даже не обернулась. Продолжала смотреть в зеркало, на эту чужую женщину, которую не узнавала.

— Войдите.

На пороге появилась молоденькая горничная. Лет шестнадцати, не больше. Смущённая, испуганная, с подносом в руках, который она прижимала к груди, как щит. Словно её отправили в клетку к голодному зверю и предупредили, что зверь кусается.

— Мадам… Его светлость распорядились приготовить для вас ванну. Он сказал, что от вас пахнет, как от солдата.