Глава 42 · Дракон

Холодный металл неприятно впился в ладонь, вдавившись в кожу до отпечатка. Серебро было старым, родовым, с гравировкой, которую я знал наизусть — дракон, кусающий собственный хвост. Бесконечность. Круг, из которого нет выхода. Я носил эти часы с восемнадцати лет, с того дня, когда отец показал мне, на что я способен, когда перестал прятать свою природу. С тех пор я отсчитывал ими всё: время до атаки, время до отступления, время до смерти врага.

Десять минут.

Я сам назначил это время. Когда Грейвс спросил, сколько разрешить маркизе быть с ребёнком, я не задумался. Десять. Больше рядом с ребенком я не собираюсь терпеть эту ужасную женщину.

Я решил, что их достаточно, чтобы увидеть ребёнка.

Недостаточно, чтобы привыкнуть. Недостаточно, чтобы начать считать его своим. Недостаточно, чтобы маркиза успела почувствовать себя здесь дома.

Стрелка приближалась к отметке.

Я слышал её тиканье. Оно было громче, чем должно было быть — громче камина, громче дыхания ребёнка, громче моего собственного сердца, которое, к моему глубокому раздражению, билось ровно и спокойно. Слишком спокойно для человека, который умел предчувствовать опасность задолго до того, как она наступит.

Маркиза молча гладила ребенка.

Она что-то говорила шёпотом, почти беззвучно, и её голос был таким тихим, что я, с моим слухом, который позволял мне слышать сердцебиение мыши за стеной, всё равно не мог разобрать ни одной фразы. Но я видел, как двигаются её губы. Видел, как она иногда замирает, подбирая слово. Видел, как её пальцы — те самые, которые я считал пальцами тирана — осторожно, почти благоговейно, касались края одеяла, не смея поднять выше.

Мальчик спал. Не плакал, как обычно. Просто безмятежно спал.

И на одно короткое, невозможное, предательское мгновение в комнате стало так…

…словно смерти в этом доме никогда не было.

Словно Лотесса не лежала в сырой земле семейного склепа. Словно она не умерла на этой же кровати, в этой же комнате, в этом же доме, пока я стоял в коридоре и слушал, как её сердце замедляется, не выдержав боли.

Словно всё было так, как должно было быть.

Мать. Ребёнок. Смех.

Моя рука дёрнулась.

Не к секундомеру. К ней. К маркизе. Чтобы схватить за плечо, развернуть, заставить посмотреть мне в лицо. Чтобы она перестала корчить из себя заботливую мамочку. Чтобы она перестала делать то, что она делает. Чтобы она вернула мне ту картину мира, которую я выстроил за эти месяцы, в которой она была монстром.

А сейчас всё рушилось.

Стрелка дошла до десяти. Десять минут уже прошли.

Мой палец уже лежал на кнопке. Подушечка касалась холодного металла. Я чувствовал, как под кожей пульсирует кровь — густая, тяжёлая, не совсем человеческая.

«Нажимай!» — приказал я себе. — «Убирай ее отсюда! Посмотрела на ребенка и хватит. Пусть считает это милостью!»

Я не нажал.

Сам не понял почему.

Палец замер. Не дрогнул. Просто — остановился. Как если бы между мной и кнопкой выросла стена. Как если бы что-то внутри меня, то, что я всю жизнь держал на цепи, вдруг тихо сказало: подожди.

Ещё несколько секунд.

Я смотрел, как маркиза наклоняется ближе к ребёнку. Как её волосы падают на плечо, открывая шею — тонкую, уязвимую. Как её дыхание становится ровным, спокойным, почти счастливым.

Потом ещё.

Мальчик заворочался во сне.

Маркиза замерла.

Я видел, как она перестала дышать. На одну секунду. На две. Как если бы прикосновение ребёнка остановило её сердце, а потом запустило его заново — уже по-другому.

Только тогда я нажал кнопку.

— Время вышло! — объявил я, разрушая эту иллюзию.