Глава 41 · Дракон

Я смотрел на маркизу, которая склонилась к ребенку.

Не потому, что хотел. Потому что не мог перестать.

Она стояла у колыбели, склонившись над мальчиком так, будто её тело помнило этот наклон — тысячи раз, годами, до того как память стала болью. Ветер, ворвавшийся в приоткрытую дверь детской, растрепал её причёску. Несколько влажных прядей — от пара после ванны, от дождя, от всего, что она пережила за эти дни — выбились и прилипли к виску тёмной, неровной линией.

Она даже не заметила.

Не до того.

Она вообще перестала замечать всё вокруг. Мир сузился до колыбели, до крошечного существа внутри, до её собственных рук, которые дрожали, но не смели коснуться.

Без шляпы. Без вуали. Без драгоценностей, которые, я был уверен, она обожала. Без той холодной, аристократической сдержанности, которую я привык видеть в ней с первого дня — с того самого проклятого дня в зале, когда она устроила истерику.

Я вдруг поймал себя на странном, почти тошнотворном ощущении.

Она выглядела моложе.

Я знал, сколько ей лет. Тридцать восемь. Я проверял это в документах, когда готовился к её первому визиту — ещё тогда, когда Лотесса была жива, когда я ещё верил, что смогу защитить её от всего. От всех. Включая собственную мать.

Она была матерью Лотессы. Она не могла выглядеть моложе собственной дочери. Это противоречило природе, здравому смыслу, самому устройству мира.

Но сейчас — в этом янтарном свете камина, с этими растрёпанными волосами, с этими руками, которые не знали, куда себя деть, — передо мной стояла не маркиза. Не та женщина, которую я привык считать виновницей всех несчастий моей жены. Не та, чьи письма я сжигал, не читая, потому что Лотесса просила. Не та, чьё имя Лотесса шептала с таким ужасом, что мне хотелось заткнуть ей рот и никогда больше не слышать этого имени.

Передо мной стояла измученная мать.

И именно это пугало.

Потому что я слишком хорошо помнил другое лицо.

Лотесса.

Такая же растрёпанная после долгой дороги из её родового поместья — в тот последний раз, когда она приехала ко мне, уже беременная, уже с этим страхом в глазах, который я тогда принял за усталость. Без украшений. Без привычной улыбки хозяйки герцогского дома. Только женщина. Совсем молодая. Совсем сломленная.

Я резко оборвал собственную мысль.

Зубы сцепились так, что заныла скула. Внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тяжёлое, горячее, похожее на дым. Моя вторая кожа — та, что жила под мундиром, под выправкой, под годами контроля — напряглась, почувствовав опасность. Не внешнюю. Внутреннюю.

Мать и дочь.

Конечно.

Одни и те же черты. Один и тот же изгиб губ, когда они думают, что никто не смотрит. Одна и та же привычка прижимать ладонь к груди, когда сердце бьётся слишком громко.

Память любит дурные шутки. Особенно когда человек слишком долго смотрит на лица умерших. Особенно когда человек — не человек. Особенно когда в твоих венах течёт не только кровь, но и что-то более старое, более голодное, что помнит всё и никогда не прощает.

Я сильнее сжал секундомер.