Глава 80 · Дракон

Я положил сына в колыбель. Он чуть нахмурился во сне, но не проснулся. Я поправил одеяло, заправил край под матрас, убрал складку от лица. Руки двигались сами, повторяя жесты, которым меня никто не учил.

Потом взял со столика флягу. Просто посмотрел на неё ещё раз. Маленькая вещь. Мерзкая. Доказательство моей слепоты. Я поднёс её к лицу, вдохнул — и снова этот сладковатый, тошнотворный запах жжёного сахара и предательства.

Я подошёл к камину и бросил её в огонь.

Пламя лизнуло кожу. Та почернела, сморщилась, пошла пузырями. Серебряная крышка раскалилась, покраснела, потом побелела. Через несколько секунд в комнате снова запахло ромом — но теперь это был другой запах. Запах конца.

Потом развернулся к двери.

— Грейвс!

Дворецкий появился почти сразу. Будто ждал неподалёку. Конечно, ждал. Этот человек всегда был там, где его не видно, но где он нужен.

— Да, ваша светлость?

— Узнайте, приняла ли маркиза лекарство.

— Сейчас? — ужаснулся дворецкий.

— Сейчас.

Он поклонился. Повернулся.

— И если она откажется? — произнес он с опаской в голосе.

Я посмотрел на колыбель. Потом на дверь, за которой в другом крыле находилась женщина, сумевшая за несколько дней превратить мой дом в поле боя.

— Тогда передайте ей, что завтра к ребёнку я допущу только ту женщину, которая принимала лекарство, поела и способна стоять на ногах! — резко произнес я.

Грейвс чуть заметно выдохнул.

— Это шантаж, ваша светлость, — прокашлялся дворецкий.

— Это стратегия.

— Разумеется.

Он вышел. Я остался у колыбели. Сын спал. Дом постепенно затихал. Где-то в глубине коридора скрипнула половица. Где-то на кухне звякнула посуда. Жизнь дома продолжалась, равнодушная к тому, что произошло в его стенах.

И впервые за эти дни тишина в детской не казалась мне правильной. Она казалась подозрительной. Я слушал дыхание ребёнка. Считал вдохи. Один. Два. Три. Ждал каждого маленького движения. Каждого вздоха. Каждого шевеления крошечных пальцев.

И думал о том, что утром в эту комнату снова войдёт маркиза. Она войдет сюда как человек, которому я обязан был признать одну неприятную, тяжёлую, совершенно недопустимую вещь.

Она была права. А я — нет.

Огонь в камине затрещал, сжигая последние остатки кожи и серебра. Я стоял и смотрел на угли, и в их красном свете мне на мгновение показалось, что я вижу не пепел, а лицо женщины с красными от бессонницы глазами, которая смотрит на меня и говорит: «Я жду извинений».

Я отвёл взгляд.

Нет. Не сейчас.

Но скоро.