Глава 82

Когда за Грейвсом закрылась дверь, я ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя на фарфоровое дно пустой тарелки.

Генерал выиграл.

Эта мысль раздражала почти так же сильно, как противная, вяжущая горечь лекарства, до сих пор стоявшая на языке.

— Ненавижу тебя… — пробормотала я в тишину комнаты.

Правда, без особого убеждения. Злость уже выдыхалась, уступая место совсем другому, нетерпеливому и тревожному чувству.

Я наконец увижу малыша.

Я поднялась с кровати, чувствуя, как тело протестует против резкого движения, и подошла к умывальнику. Вода из медного крана оказалась прохладной. Я долго умывала лицо, жадно впитывая эту холодную свежесть, словно пыталась смыть не остатки сна, а последние несколько суток кошмара. Я приводила в порядок руки, смазывая их дорогущим кремом. За двадцать лет в этом мире, с того момента, как я очнулась беременной, замужем за мужчиной, который вызывал у меня отвращение, я усвоила, что руки — это лицо леди. И они всегда должны быть чистыми и безупречными. Мало ли кто решит поцеловать их при встрече.

Потом подняла голову и внимательно посмотрела на себя в зеркало и достала из шкатулки пилочку. Чтобы, не дай боги, не поцарапать ребенка ногтями.

Господи…

На меня смотрела какая-то измученная, чужая женщина. Под глазами залегли глубокие синеватые тени. Волосы, несмотря на ночной уход, всё ещё казались тусклыми и растрёпанными. Кожа побледнела так, будто меня саму только что достали из фамильного склепа и забыли накрасить румянами.

Я машинально потянулась к серебряной расчёске на туалетном столике.

И замерла.

Пальцы легли на холодный металл, но не сдвинулись с места. В голове вдруг совершенно отчётливо, с пугающей ясностью прозвучала мысль: «Мама должна выглядеть красивой перед своим ребёнком!».

Расчёска застыла в руке.

Мама…

Это слово ударило неожиданно, больно, выбивая воздух из лёгких. Я медленно опустила взгляд на своё отражение.

Нет.

Я уже не мама.

Я уже бабушка. Звучит-то как! Бабушка! Сразу в голове рисуется седина, очки, вязание и кот. Я отошла на несколько шагов. Ну, мне до седины еще далеко. Хотя седая прядь уже появилась. В тот момент, когда мне сообщили о смерти Лотессы.

Я вздохнула. Вот так время пролетело. Казалось бы, еще недавно я была мамой, а теперь бабушка.

Я вытерла слезу, тряся головой, и почувствовала, как что-то тёмное и тяжёлое болезненно сжалось внутри, прямо под рёбрами.

Когда-то я расчёсывала волосы перед тем, как взять на руки Лотессу. Потом — перед тем, как идти с ней гулять. Перед её первым балом. Перед её свадьбой. Мне всегда казалось, что ребёнок должен видеть мать красивой. Опрятной. Ухоженной. Даже если он ещё совсем маленький и ничего не понимает.

А теперь…

Теперь моей девочки больше нет. Она лежит в сырой земле, и красивой перед ребёнком должна быть уже не мама. А бабушка.

Я крепче сжала рукоять расчёски, чувствуя, как металл впивается в ладонь.

— Нет, — тихо, но твёрдо сказала я своему отражению. — Для него я всё равно должна быть красивой.

Я тщательно, до блеска уложила волосы, закрепив их простой, но элегантной заколкой. Выбрала чистое тёмно-синее платье, которое не выглядело траурным, но и не бросалось в глаза. Поменяла кружевной воротничок. Потом долго, почти маниакально расправляла складки на юбке.

Это было совершенно бессмысленно. Малыш не оценит фасон платья. Но мне отчаянно хотелось выглядеть так, словно жизнь ещё не закончилась.

Я почти бежала по коридору, забыв про боль в пояснице и про усталость. Сердце билось где-то в горле, отбивая короткий, частый ритм.

Дверь в детскую была приоткрыта. Я толкнула её ладонью и резко остановилась на пороге.

Тишина.

И тут до меня дошло, что что-то в этой картине не так.