Глава 85

Но это слово — «девочка» — почему-то зацепилось за меня, как репейник за подол юбки. Острые колючки впивались в память, не давая покоя, и я поймала себя на том, что улыбаюсь. Губы сами растянулись в слабой, почти болезненной гримасе.

И тут же нахмурилась, чувствуя укол совести. Нашла чему радоваться. Генерал назвал меня капризной, непредсказуемой, возможно, даже безумной. А я хожу по его дому с этой глупой улыбкой, словно девчонка, получившая конфету. Совсем с ума сошла от горя и одиночества.

— Грейвс!

Дворецкий появился почти мгновенно, бесшумно выскользнув из тени коридора. Иногда мне казалось, что он просто живёт где-то между стенами этого дома, растворяясь в панелях и появляясь там, где нужен.

— Вы звали, маркиза? — голос его был ровным, лишенным всякого любопытства.

— Мою карету уже убрали? Могу ли я ею воспользоваться и позаимствовать у вас лошадей?

На лице старика появилось выражение лёгкого, вежливого сожаления. Того самого, которым обычно сопровождают плохие новости о погоде или сломанном зонтике.

— Боюсь, нет, мадам.

Я удивлённо подняла брови, чувствуя, как внутри снова натягивается струна недоверия.

— Почему?

— Её пришлось отправить в мастерскую.

— В мастерскую? — Я едва не рассмеялась, но звук вышел сухим и горьким. — Хотите сказать, вы просто убрали следы моей осады? Стерли мою победу с лица земли, пока я спала?

Грейвс позволил себе едва заметную улыбку. Уголок рта дрогнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— О нет, что вы, маркиза. Мы бы никогда не посмели так поступить с вашим… стратегическим объектом.

Он покачал головой, поправляя манжету.

— Карета так и продолжала бы стоять возле ворот, если бы его светлость не заметил одну небольшую неприятность.

Я насторожилась. Инстинкт, натренированный годами жизни рядом с этим человеком, подсказывал: здесь есть подвох. Или правда, которая хуже лжи.

— Какую? — поинтересовалась я.

— Треснувшую ось, — в голосе дворецкого слышался одновременно и приговор, и неподдельный ужас.

Я удивлённо моргнула. Воздух в лёгких застрял.

— Ось? Но ее недавно проверяли. Оси были целыми!

— Да, мадам. Левая задняя. Трещина шла вдоль волокна дерева. При следующей нагрузке она могла расколоться окончательно.

— Но… — Я даже не знала, что сказать. Слова путались, превращаясь в бессмысленный набор звуков. Я плохо понимала в ремонте карет. Но знала, что треснувшая ось — это очень плохо. — Я же доехала.

— Доехали, мадам. Чудом. Именно поэтому господин генерал приказал немедленно осмотреть экипаж. Он проверил её лично.

Я смотрела на дворецкого с открытым ртом, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Неужели… Он действительно решил заняться моей каретой? Осматривал дерево, щупал металл, искал трещины в той самой карете, которую я использовала как оружие против него?

— Генерал распорядился починить её прямо возле ворот, чтобы сохранить ваше положение, — продолжал Грейвс мягко. — Но мастера сказали, что для качественной работы нужно снять ось и просушить древесину. Работать в каретном сарае гораздо удобнее и безопаснее.

Он немного помолчал, наблюдая за моей реакцией.

— Вам карета нужна сегодня, мадам?

— Да, — кивнула я, собирая остатки самообладания. — Хочу съездить в город.

— По делам?

— Именно. Мне нужны кое-какие вещи.

Дворецкий оживился. В его позе появилась та самая готовность служить, которой не было утром.

— Тогда позвольте предложить вам другую.

— Другую? — переспросила я, подозревая неладное.

— У его светлости есть дорожная карета. Новая. На рессорах, обитая синим бархатом. Гораздо удобнее вашей старой.

Я уже хотела отказаться. Гордость требовала ехать на своей, победоносной развалюхе, даже если она держится на честном слове и гвоздях. Но Грейвс продолжил совершенно невозмутимо, глядя мне прямо в глаза:

— И… если позволите небольшую просьбу…

Я сразу насторожилась. Рука инстинктивно легла на спинку стула.

— Какую?

— У генерала в конюшне стоят две превосходные гнедые жеребцы. Молодые, сильные.

Он кашлянул, пряча улыбку в белый платок.

— Его светлость пользуется ими крайне редко. Они больше стоят в деннике, чем бегают. Поэтому… если бы вы заодно… эм… выгуляли их… дали им поработать в упряжке…

Я не выдержала. Фыркнула. Звук получился некрасивым, но искренним.

— Вы сейчас серьёзно?

— Совершенно серьёзно, маркиза.

— Лошади соскучились? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается странное, тёплое чувство. Не жалость. Что-то другое. Понимание?

— Предполагаю, мадам. Животные чувствуют застой. Им нужно движение.

— А генерал знает, что вы сейчас сватаете мне его коней? Что вы предлагаете маркизе Парс использовать его личных жеребцов для поездки в город?

— Думаю… ему будет приятно узнать, что они наконец размяли ноги и принесли пользу, — ответил Грейвс с такой невозмутимостью, что я поверила. — К тому же, эти лошади привыкли к быстрой езде. Ваша поездка пройдёт быстрее и тише.

Я покачала головой. Нет. Определённо этот дом начинал на меня плохо влиять. Или хорошо. Я уже не понимала разницы.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Приводите карету. И лошадей.

— Будет сделано, маркиза. И вам вовсе не обязательно добираться домой на перекладных. Или нанимать извозчика.

Я поднялась к себе. Сменила домашнее платье на строгое чёрное шёлковое.

Траур не требовал неряшливости. Напротив. Он требовал достоинства, особенно когда ты выезжаешь в люди. Я надела длинные перчатки из тонкой замши, поправила маленькую шляпку с вуалью, скрывающей половину лица. Капнула на запястья немного духов. Совсем чуть-чуть. Фиалка и сандал.

Леди обязана оставаться леди. Даже если внутри неё давно всё разрушено, даже если сердце болит так, что дышать трудно.

Карета ждала меня у входа, и я уселась в нее с помощью лакеев.

Город уже жил своей обычной, шумной жизнью. Лавки открывались, выставляя на витрины товары. Из булочных пахло свежим хлебом, дрожжами и корицей. По мостовой грохотали экипажи, цокали копыта, кричали торговцы. Но сегодня люди смотрели не на новую, блестящую карету Моравиа.

Они смотрели на меня, выходящую из нее.

Шептались. Показывали пальцами. Я видела это краем глаза, сквозь полупрозрачную вуаль.

— Это она?

— Та самая маркиза Парс?

— Которая три дня осаждала дом Моравиа?

— Совсем с ума сошла от горя… Бедная женщина.

— А я слышала, генерал всё-таки впустил её. В дом!

— Правда? Может, помирились?

Я смотрела прямо перед собой, держа спину идеально прямой. Пусть говорят. Люди всегда говорят.

Сегодня обо мне. Завтра — о ком-нибудь другом. Их слова были как ветер — шумят, но не ломают камни. А я была камнем. Пока что.

— Добро пожаловать, сударыня!

Хозяин магазина игрушек почти выбежал мне навстречу, потирая руки. Он был полным, румяным мужчиной с добрыми глазами и фартуком, испачканным краской.

Я остановилась на пороге. И вдруг… растерялась.

Полки уходили к самому потолку, заставленные сокровищами. Деревянные лошадки на колёсиках. Плюшевые медведи с пуговичными глазами. Барабаны с яркими картинками. Оловянные солдатики в красных мундирах. Погремушки из кости и серебра. Куклы в кружевных платьях. Маленькие чайные сервизы размером с напёрсток. И… генерал в алом мундире на коне. Поразительно похожий на Лагерта.

Запах дерева, лака, ткани и пыли ударил в нос. Запах детства.

Я никогда раньше не покупала игрушки мальчику. Лотесса… любила кукол. Фарфоровых, с голубыми глазами. Я знала, какие ленты ей нравятся, какие платья она просит. Но мальчик? Что нужно мальчику, который ещё даже не умеет говорить?

— Госпожа? — хозяин стоял рядом, ожидая. — Чем могу помочь?

— Что… что обычно покупают маленьким мальчикам? — спросила я, и голос мой прозвучал неуверенно, почти по-детски.

Лавочник улыбнулся. Широко, тепло.

— Всё, сударыня. Мальчики любят всё. Главное — чтобы было прочное и интересное.

Я рассмеялась. Коротко, но искренне.

— Прекрасный ответ.

Именно так я и поступила. Через полчаса я приказала завернуть деревянную лошадку. Потом ещё одну, покрупнее. На вырост.

Потом медведя — такого большого, что он едва помещался в коробку. Потом кубики с буквами. Погремушку с серебряным звоном. Музыкальную шкатулку, играющую тихую мелодию. Солдатиков. Мяч из кожи. Книжку с картинками про животных.

Грейвс был прав. Карета оказалась большой. Просторной, мягкой, пахнущей новой кожей и полировкой. Но даже она постепенно начала заполняться. Коробки, свёртки, пакеты громоздились на сиденьях, занимали место для ног.

— Дайте, пожалуйста, еще вон ту куклу, — прошептала я, глядя на изумительной красоты куклу, сидящую на полке.

Она бы точно понравилась маленькой Лотессе. Я представляла радость в детских глазах, когда бы она рассматривала ее наряд.

— Конечно. Грейс! Сними куклу! И заверните ее леди! — приказал владелец магазина дочке.

Я заплатила за все, пока слуги носили мои покупки в карету.

Под конец я сидела, прижимая к груди огромного плюшевого медведя. Шерсть была мягкой, тёплой, живой под пальцами. Я гладила его по голове, чувствуя, как напряжение последних дней медленно, капля за каплей, уходит из тела.

И улыбалась.

Настоящей улыбкой. Не той, что для зеркала или для публики. А той, что идёт изнутри. Наверное, впервые после смерти Лотессы. Впервые за всё время, пока я была в этом доме, в этой войне, в этом горе.

Медведь смотрел на меня пуговичными глазами, и в них не было ни осуждения, ни жалости. Только молчаливое присутствие.

Я закрыла глаза на мгновение, вдыхая запах новой кареты и плюша. И подумала, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, где-то там, в будущем, есть место для радости. Даже такой маленькой. Даже такой странной.

— Домой, — сказала я тихо.

— Слушаюсь, маркиза, — отозвался кучер с переднего сиденья. И в его голосе тоже звучало что-то новое. Что-то похожее на облегчение.