Глава 86

Дом меня встретил оживлением. Слуги тут же принялись таскать покупки в детскую. Только куклу я попросила отнести в свои покои.

— Осторожнее, не поцарапайте комод! Нет, эту коробку поставьте к стене! Лошадку — к окну, чтобы свет падал!

Я стояла посреди детской и дирижировала хаосом.

Слуги носили коробки, свёртки, пакеты, и комната менялась на глазах, словно кто-то стирал с неё невидимую плесень.

Два лакея, которые ещё вчера смотрели на меня с благоговейным ужасом, теперь улыбались, перетаскивая тяжёлого плюшевого медведя через порог. Даже обычно невозмутимый Грейвс стоял в дверях, сложив руки на груди, и в уголках его рта играла тень, которую можно было бы принять за улыбку, если бы дворецкие умели улыбаться.

Комната ожила.

На белом комоде, который ещё утром напоминал алтарь в пустой часовне, теперь сидел плюшевый медведь с пуговичными глазами.

На ковре замер деревянный поезд с крошечными вагонами. Возле кресла покачивалась лошадка на изогнутых полозьях — я сама проверила, как она скользит по дереву, и звук получился тёплым, ритмичным, похожим на биение сердца. На полках, до вчерашнего дня пустых и стерильных, выстроились книги с яркими картинками. А на стене, над колыбелью, теперь висел воздушный змей с длинным хвостом из красных лент.

Я сделала несколько шагов назад, споткнувшись об коробку с кубиками, и вдруг поняла: комната дышит. В ней появился цвет. Запах. Жизнь. Больше не гостиная, не часовня. Детская.

— Какая красота, — ахнула Джесса, остановившись в дверях с охапкой чистых пелёнок. Её простые серые глаза расширились, отражая пёстрое великолепие. Она прижала пелёнки к груди, словно защищая их от этого нашествия.

Я повернулась к ней и протянула руки.

В одной — небольшая деревянная лошадка, расписанная вручную, с гривой из настоящей нити. В другой — тряпичная кукла в ситцевом платье, сшитая так любовно, что даже глаза из бусин казались живыми.

— Это вашим детям.

Джесса испуганно замотала головой, отступая на полшага. Пелёнки в её руках зашуршали.

— Нет, госпожа… Я не могу…

— Берите.

— Но мне не полагается… Это же…

— Это приказ, Джесса, — произнесла я мягко, но так, как говорят женщины моего положения, когда отказ не принимается.

Она вдруг расплакалась. Тихо, беззвучно, как плачут люди, привыкшие не показывать слёз. Крупные капли покатились по её румяным щекам, оставляя влажные дорожки.

— Спасибо… — прошептала она, и голос её дрогнул так, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.

— Передайте им, что это подарок. Не от маркизы. От человека, который знает, как тяжело растить детей. И как страшно их терять.

Она осторожно, обеими руками, прижала игрушки к груди, словно это были не деревянные фигурки, а хрупкие, бесценные сокровища. Кукла выглядывала из-за сгиба её локтя, глядя на мир бусинными глазами.

— Передам, госпожа. Обязательно.

Она ушла, и я проводила её взглядом. Широкая спина, простой ситцевый платок на голове, натруженные руки, прижимающие к сердцу чужую щедрость. Женщина, которая потеряла сына и решила отдавать своё молоко чужим детям, потому что тело не спрашивает разрешения у горя.

Когда всё было закончено и слуги разошлись, ко мне подошёл Грейвс. Он ступал так тихо, что я заметила его только в момент, когда он заговорил:

— Маркиза…

Я вопросительно посмотрела на него, смахивая с подола невидимую пылинку.

— Его светлость скоро вернётся из штаба, — произнёс он ровным тоном, но я уловила подтекст. — Думаю… будет лучше, если первое впечатление от этих перемен он получит самостоятельно. Без… предварительных объяснений.

Я улыбнулась. Уголок рта дрогнул сам, без моего разрешения.

— Боитесь за меня, Грейвс?

Старик не моргнул.

— За генерала, маркиза.

Я рассмеялась. По-настоящему. Звук вышел хриплым, немного ломаным после стольких дней молчания и слёз, но это был смех. Живой. Тёплый. И всё-таки я ушла, подчинившись немой просьбе, скрытой за безупречной вежливостью.

Вернувшись в свою комнату, я достала со стола пузырёк с лекарством. Тёмная жидкость булькнула за стеклом, когда я покрутила его в руках. Горькая полынь, ржавое железо, привкус поражения.

— Маленькая капризная девочка… — пробормотала я своему отражению в тёмном стекле. — Послушная девочка, которая ест суп, пьёт гадость и покупает игрушки внуку, которого ей разрешают видеть по расписанию.

Я снова улыбнулась. Странно. Сегодня лекарство казалось не таким отвратительным. Может, потому что во рту ещё оставался привкус победы. Или надежды. Или того и другого, перемешанного в равных долях.

Я вытащила пробку и выпила одним глотком. Даже не поморщилась. Горечь прошла по горлу, обожгла язык, но я уже привыкла. Ко многому привыкла за эти дни.

— Вот видите, господин генерал, — произнесла я в пустую комнату, ставя пустой пузырёк на стол с глухим стуком. — Я умею быть послушной. Иногда. Совсем редко. Когда мне это выгодно.

За окном, во дворе, застучали колёса. Тяжёлый, уверенный звук, от которого дрожали стёкла.

Вернулся.

Ноги сами понесли меня из комнаты. Я шла по коридору, придерживая юбку, и чувствовала, как сердце ускоряется. Не от страха. От предвкушения. Интересно… что он скажет? Как отреагирует человек, который превратил детскую в склеп, увидев в ней плюшевого медведя и воздушного змея?

Я немного опоздала. Генерал уже поднялся и первым делом направился к сыну.

Я почти коснулась дверной ручки детской, когда из комнаты прогремел голос генерала. Громкий, возмущённый, вибрирующий от того самого древнего, звериного недоумения, которое я научилась отличать от настоящего гнева.

— Это что ещё за безобразие⁈

Я замерла. Пальцы зависли над бронзовой ручкой в виде звезды. И сердце почему-то радостно подпрыгнуло, ударившись о рёбра изнутри.

Не ярость. Не холодный приказ. Не тихое «убрать немедленно». Безобразие. Возмущённое, почти растерянное. Как у человека, который обнаружил, что его крепость захвачена не армией, а плюшевыми медведями.