Глава 90

Эвриклея поцеловала малыша. Не в щёчку, не дежурно, а прямо в макушку — долго, с тем особым материнским жаром, который невозможно подделать. Потом Хальдор забрал ребёнка на руки.

Он держал его не так, как носят младенцев — осторожно, боясь сломать. Он держал его уверенно, прижимая к широкой груди, обтянутой тёмным сукном камзола. Малыш уткнулся носом в ткань, сопя и морщась от непривычного запаха, но не заплакал. Герцог смотрел на него снизу вверх, изучая каждую черту лица с той же сосредоточенностью, с которой когда-то осматривал укрепления перед штурмом. Долго. Тяжело. А потом аккуратно, почти бережно вернул малыша в колыбель, поправив одеяльце большим узловатым пальцем с длинным чёрным когтем.

После этого он повернулся к Лагерту. Встретился с ним взглядом. И произнёс:

— Угу.

Эвриклея кивнула, словно переводя с древнего языка.

— Мой муж сказал вернуть игрушки.

Тишина в комнате стала звенящей. Даже пыль, казалось, перестала кружиться в лучах света.

— Все, — добавила она мягко, но с той стальной ноткой, которая заставляла слуг бросаться выполнять желания раньше, чем они были озвучены полностью. Она улыбнулась Лагерту — тепло, но безжалостно. — Немедленно.

Генерал молчал. Его профиль был высечен из камня, но я видела, как напряглась мышца на скуле. Как пальцы, сцепленные за спиной, побелели.

— И не спорь, — продолжила герцогиня, подходя ближе.

— Ба… — начал он, и голос его прозвучал хрипло, почти жалобно.

— Не спорь.

— Но…

— Лагерт.

Она посмотрела на него так, как умеют смотреть только бабушки и матери. В этом взгляде не было ни капли высокомерия, только бесконечная, всезнающая любовь и усталость от сорока лет попыток пробить эту броню.

— Ты уже взрослый мужчина, генерал. Поэтому перестань вести себя как пятилетний ребёнок.

За её спиной Грейвс едва заметно кашлянул, пряча лицо в воротник. Предатель.

Я отвернулась к окну, потому что ещё немного — и я рассмеюсь прямо в лицо этому невозможному человеку. Плечи тряслись, губы кусались до боли, чтобы сохранить хоть какое-то подобие достоинства.

Эвриклея уже шла к двери. Проходя мимо меня, она остановилась на мгновение. Тихо, так, что услышала только я, сказала:

— Не уступайте ему.

Я удивлённо подняла глаза. В её светлых, мудрых глазах плясали озорные искорки. Она едва заметно подмигнула мне — жест, совершенно недопустимый для герцогини, но абсолютно естественный для женщины, которая только что поставила на место дракона. И вышла.

За ней, ступая тяжело и мерно, ушёл Хальдор. Проходя мимо колыбели, он остановился. Положил свою огромную, тяжёлую ладонь на плечо Лагерта — не для того, чтобы проверить крепость, а просто чтобы почувствовать тепло.

— Угу, — произнёс он тихо, обращаясь то ли к нему, то ли к самому себе. И тоже вышел.

В этот момент Лагерт бросил на меня удивленный взгляд. Словно это «угу» касалось меня. Интересно, что он сказал? Жаль, что Эвриклея уже ушла.

— Но ведь… — начал было Лагерт, резко переводя взгляд с меня на дедушку.

— Угу! — многозначительно заметил Хальдор. И сам посмотрел на меня.

О чем они? Что это все значит? Мне срочно нужен переводчик с «угу» на понятный язык.

Дверь закрылась. Мягко, оставляя нас вдвоём с Лагертом в этой странной, новой тишине.

Тишина длилась очень долго… Я смотрела на него. На его широкую спину, на идеально сидящий мундир, на то, как неподвижно он замер, словно статуя, которую только что одурачили собственные родители.

Потом я не выдержала.

— Значит… — начала я, и мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

Он молчал. Не обернулся.

— Плюшевый медведь?

Тишина стала гуще. Ой, кажется, я нащупала ниточку.

— Двадцать четыре? — уточнила я, едва сдерживая улыбку и вспоминая слова Эвриклеи.

Я обошла его и заглянула в его лицо, тщательно стягивая губы в трубочку.

Он тяжело закрыл глаза. Веки дрогнули. Спина осталась прямой, но в этой неподвижности теперь читалось не величие, а мольба.

— Маркиза… — предостерегающе произнёс он. Голос был низким, вибрирующим где-то в самой глубине грудной клетки.

— И игрушечная карета, — продолжила я неумолимо.

Молчание.

— И пони.

Он медленно повернулся. Лицо его было бледным, серые глаза потемнели, став почти чёрными. В них плескалось столько стыда и беспомощности, что мне захотелось подойти и коснуться его щеки. Но я стояла на месте.

— Если вы сейчас улыбнётесь… — тихо сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я попрошу родственников ничего вам больше не рассказывать. Никогда. Вы останетесь в неведении о моём детстве до конца своих дней.

— Поздно, — ответила я. Получилось как-то странно. Я бы даже сказала, игриво. — Я уже всё знаю. Теперь это часть моей коллекции трофеев. Наравне с флягой и секундомером.

Он смотрел на меня несколько секунд. Взвешивал. Оценивал угрозу. Потом неожиданно спросил, и в его голосе прорезалась настоящая, человеческая растерянность:

— Вам очень смешно?

Я покачала головой. Улыбка постепенно исчезла с моего лица, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому и грустному одновременно.

— Нет, — честно ответила я, вздохнув.

Он явно не ожидал такого ответа. Брови чуть сошлись к переносице.

— Мне… — я подбираю слова, чувствуя, как горло перехватывает спазмом. — Мне почему-то стало легче.

— Почему? — спросил он. И в этом вопросе не было вызова. Была искренняя потребность понять.

Я посмотрела прямо ему в глаза. В эти серые, холодные глаза, которые я привыкла видеть полными льда и высокомерия.

— Потому что сегодня я впервые увидела не генерала Моравиа. Не дракона. Не врага.

Пауза повисла между нами, натянутая, как струна.

— А мальчика, который когда-то плакал из-за плюшевого медведя. Мальчика, которому нужна была мама и бабушка, чтобы зашить разорванную лапу. Мне страшно говорить, но сейчас я чувствую, что жизнь продолжается… Она сдвинулась… А боялась, что навсегда застряну в этом горе… Наверное, сейчас такие моменты кажутся глупы, но они важны… Очень важны…

Он ничего не ответил. Вообще. Только смотрел на меня. Очень долго. Так долго, что я успела сосчитать удары собственного сердца. В его глазах мелькнуло что-то такое, чего я раньше никогда не видела. Уязвимость. Голая, незащищённая правда о том, что под этой бронёй всё ещё жив тот самый пятилетний мальчик, который боится потерять то, что любит.

Потом он тихо произнёс, и голос его прозвучал как признание:

— Никогда больше…

— Что? — не поняла я.

— Не напоминайте мне об этом, — произнёс он.

Я едва улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Уголок рта дрогнул сам собой.

— Не обещаю.

Он неожиданно ответил почти без паузы, и в его тоне прозвучала та самая сухая, мужская ирония, которая делала его живым:

— Я так и думал.

— О, я смотрю, вы меня уже неплохо изучили? — усмехнулась я. — Когда это вы успели?