Глава 91

Игрушки возвращались в детскую, и комната снова наполнялась жизнью. Я держала внука на руках, показывая ему на разноцветного змея с длинным хвостом из красных лент.

— Смотри, какая красота! Ты погляди… Ага… У-у-у, какой он! — ворковала я, видя, с каким интересом малыш рассматривает яркого змея.

Его детские глазёнки разбегались от обилия цвета и форм.

Впервые за всё время в колыбельку лёг плюшевый мишка, а над ней, покачиваясь в сквозняке, появились яркие погремушки.

Комната дышала. Пахла новым деревом, шерстью и чем-то неуловимо радостным, что так долго было здесь запрещено. Погремушки вообще нам понравились. Маленькая ручка трогала их, а детское воображение поражалось тому, что они ещё и мелодично звенят.

Я уже заметила, что он подрастает быстрее, чем обычный ребёнок. Наверное, дело в драконьей крови.

Тёмные волосы выглядели красиво, а я вспомнила, как у моей Лотессочки сначала были тёмные волосы, а потом стали светлыми. Это было так удивительно. Я вообще была уверена, что она будет брюнеткой, как отец. Но она решила, что лучше в маму.

— Ну что, вы довольны? — спросил генерал.

Он стоял рядом, наблюдая не за игрушками, а за мной. За тем, как я улыбаюсь ребёнку, знакомя его с новыми игрушками.

Я уже хотела ответить что-нибудь колкое, вернуть ему его же холодное спокойствие, как вдруг внутри словно вспыхнул раскалённый нож.

Боль ударила неожиданно. Резко. Без предупреждения. Так сильно, что перед глазами всё потемнело, а мир сузился до узкой пульсирующей точки. Воздуха перестало хватать. Лёгкие отказались принимать кислород, словно кто-то туго стянул горло железными обручами.

Я инстинктивно схватилась за край колыбели. Пальцы побелели, ногти впились в резное дерево, но это была единственная точка опоры в рушащемся мире.

— Маркиза?

Голос генерала прозвучал совсем рядом. И в нём я слышала неподдельную тревогу.

Я не смогла ответить. Рот открылся, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Второй удар оказался ещё сильнее. Жар разлился по животу, поднимаясь к груди, и ноги подогнулись сами собой. Колени ударились о мягкий ковёр, но я почти не почувствовала боли. Последнее, что я успела осознать, — маленькое тёплое тельце на руках.

Нет… Только не уронить…

— Джесса!

Голос генерала прорезал звон в ушах, чёткий и властный. В следующее мгновение ребёнка осторожно, но уверенно забрали из моих ослабевших рук. И почти сразу сильные руки подхватили меня, лишая последней попытки сохранить достоинство.

Я уже почти ничего не видела. Перед глазами плыли серые пятна, звуки доносились словно из-под воды. Только чувствовала, как меня куда-то несут. Твёрдая грудь под щекой. Запах табака, мороза и того самого дымного, терпкого аромата, который теперь ассоциировался с ним.

— Поставьте… — слабо выдохнула я, пытаясь собраться, заставить тело слушаться. — Я сама дойду!

— Нет.

Его ответ был коротким. Окончательным.

— Я сама… — прошептала я, чувствуя, как стыд жжёт лицо сильнее боли. Быть слабой. Быть беспомощной. Быть той, кого нужно носить.

— Не сегодня, — твёрдо произнёс генерал.

Я закрыла глаза. Боль накатывала волнами, каждая новая сильнее предыдущей. Раскалённые иглы пронзали внутренности, напоминая о том, что организм помнит каждое предательство. Помнит яд. Помнит месяцы агонии, которые пришлось пережить, чтобы остаться живой.

— Что с вами?

Его голос стал тише. Ближе.

— Приступ… — выдавила я сквозь зубы, стараясь не закричать.

— Какой ещё приступ?

— Такое… бывает… иногда… — Каждый вдох отдавался раскалённой иглой где-то глубоко под рёбрами, заставляя мышцы спазмироваться. — Отголосок старой магии яда… Доктор так… сказал…

Он резко остановился возле моей комнаты. Дверь распахнулась сама собой — Грейвс, видимо, ждал именно этого момента или просто обладал даром появляться там, где его присутствие необходимо.

— Доктора Эмиха. Сейчас же!

Приказ прозвучал тихо, но в нём было столько абсолютной власти, что дворецкий исчез мгновенно, даже не задав вопросов.

— Не надо… — прошептала я, цепляясь за лацкан его мундира. Пальцы были ледяными, дрожащими. — Он скажет… что приступ… Посидит… Поговорит… Ничего нового… Этот приступ… Его никак нельзя… убрать…

— А если всё-таки нет? — В его вопросе не было сомнения. Только глухая, тяжёлая уверенность.

Я устало прикрыла глаза. Темнота за веками пульсировала красным.

— Мне просто… нужно… полежать… Несколько часов… И всё пройдёт… Пережить…

Он ничего не ответил. Только ещё крепче прижал меня к себе. Его рука, широкая и горячая, легла мне под спину, поддерживая, оберегая от каждого толчка шагов.

И почему-то именно в этот момент, когда боль разрывала меня на части, когда я была слабее младенца, которого только что держала на руках, мне впервые стало спокойно.

Не потому что боль ушла. Она никуда не делась.

А потому что рядом был тот, кто не спрашивал «почему».

Кто не говорил «терпи».

Кто просто нёс меня через этот ад, принимая мою слабость как факт, не требующий оправданий. Как будто моя боль была такой же частью его мира, как и его собственная.

Он опустил меня на кровать не как опускают обычно, чтобы сбросить ношу с себя, а как нечто хрупкое, бесценное.

Подушка приняла голову. Прохладная простыня коснулась щёк. Но он не ушёл. Стоял рядом, нависая тёмной тенью, и смотрел на меня так, будто мог силой воли остановить эту боль.

— Дыши, — тихо сказал он. Не приказ. Просьба. Мольба.

И я дышала. Сквозь жар. Сквозь слёзы. Сквозь страх.

— Ты могла бы предупредить! — прорычал он.

Голос сорвался на низкую, вибрирующую ноту, от которой задрожало стекло в окне. Воздух в комнате мгновенно накалился, пахнущий озоном и раскалённым металлом.

— Я… же не уронила… ребёнка… — простонала я, стискивая зубы. Тело всё ещё дрожало мелкой, противной дрожью, а в висках пульсировала тупая боль. Я лежала на кровати, чувствуя, как простыни и платье липнут к холодной, вспотевшей коже.

— Да дело не в ребёнке!

Я с трудом приоткрыла глаза. Он стоял возле кровати, и впервые за всё время нашего знакомства его безупречная, ледяная выдержка дала глубокую, страшную трещину. Пальцы были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки, а кожа на предплечьях местами пошла мелкой, тёмной рябью — чешуя. Он даже не замечал этого.

— Дело совсем не в ребёнке, — повторил он, и в его тоне было столько подавленной, первобытной ярости, что мне захотелось вжаться в матрас.

Я смотрела на него, пытаясь сквозь пелену слабости понять, что происходит.

— Тогда… в чём? — выдохнула я.

Он молчал. Долго. Слишком долго. Грудь его тяжело вздымалась, а в серых глазах плескался такой шторм, что я невольно отвела взгляд. Будто он сам спорил с собой.

Потом он резко отвернулся к окну, тяжело опираясь руками о подоконник.

— Когда ты переступила порог моего дома… — начал он, и слова давались ему тяжелее любого военного приказа. Голос звучал глухо, с хрипотцой. — … я стал отвечать и за тебя.

Я невольно усмехнулась сквозь боль. Сухой, ломаный звук.

— Можешь положить эту ответственность на столик… — прошептала я, кивая на тумбочку. — Рядом с пузырьком лекарства. Когда приступ закончится — заберу.

Он резко обернулся. Движение было таким стремительным, что я вздрогнула.

— Ты не понимаешь.

— Тогда объясни, — я попыталась приподняться на локтях, но силы снова покинули меня, и я бессильно откинулась на подушки.

Он смотрел прямо на меня. И в этом взгляде не было привычного высокомерия или расчёта. Так смотрят люди, которые сами до смерти испугались собственного страха.

— Несколько минут назад… — его голос стал тише, почти интимным, отчего по спине пробежал холод. — … ты начала падать.

Он сделал короткую паузу, сглотнул.

— А я понял, что не успеваю.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только моё сбивчивое дыхание и тяжёлый, рваный вдох генерала.

— Лагерт… — выдохнула я, и имя само сорвалось с губ. Впервые. Без титула. Без яда.

Он сразу перебил, словно боялся, что я скажу что-то, что окончательно сломает его защиту.

— Помолчи!

Он медленно провёл рукой по своему лицу, будто пытался стереть с него остатки пережитого ужаса. Тёмные волосы растрепались, упав на лоб.

— Мне была нужна только одна вещь.

Я почти шёпотом спросила, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле:

— Какая?

Он посмотрел на меня. Очень долго. В его глазах больше не было зверя. Был только мужчина. Уставший, напуганный и до боли живой.

И наконец произнёс:

— Чтобы ты не упала.

Тишина.

Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось, отдаваясь тупым ударом в рёбра.

Он ведь даже не сказал: «Чтобы ребёнок не упал». Он не сказал: «Чтобы наследник Моравиа не пострадал».

Он сказал совсем другое.

Чтобы не упала… Я.

Воздух между нами вдруг стал другим. Тяжёлым, наэлектризованным, пахнущим чем-то неизменно притягательным. Он словно понял, что сказал лишнее. Что выпустил наружу то, что прятал за слоями мундира, приказов и секундомера.

Лицо его мгновенно окаменело. Маска вернулась на место, но трещина в ней теперь была видна невооружённым глазом.

— Отдыхай, — бросил он.

Это прозвучало уже привычным, сухим приказом. Он развернулся и направился к двери, не глядя на меня.

Но было поздно.

Я уже услышала то, что он совсем не собирался говорить. И от этого осознания в груди разгорался странный, пугающий жар, который не имел ничего общего с приступом.