Глава 92

То, что доктор Эмих явился, я узнала по шагам. Я слышала их столько раз, что уже привыкла к этой размеренной поступи.

Дверь открылась, и доктор вошел в комнату.

Он тут же улыбнулся и направился ко мне. Несколько минут он молчал, прислушиваясь к моему дыханию. Стетоскоп был холодным, поблескивающим магией, а его пальцы — тяжелыми и уверенными.

Диагностический кристалл на моей груди едва заметно мерцал.

Потом он убрал инструмент, осторожно, заботливо накрыл меня одеялом и тяжело вздохнул. В этом вздохе было столько усталости и неподдельной тревоги, что мне стало стыдно за свое упрямство. Но лишь на мгновение.

— Вам нужен покой, маркиза, — произнес Арчибальд тихо.

— Неужели? — хрипло усмехнулась я. Голос сочился желчью и горечью. — А я-то думала, мне нужно взять приступ штурмом. Заодно и сердце укрепится.

Доктор не улыбнулся. Его лицо осталось серьезным, даже суровым.

— Еще один такой приступ может закончиться гораздо хуже. Организм не… не бессмертен. Ваши ресурсы не бесконечны. Однажды они могут кончиться.

Я отвернулась к окну. За стеклом, размытым дождем, качались голые ветви деревьев. Где-то далеко, или, может быть, только в моем воспаленном воображении, плакал мой внук. Этот звук резал изнутри, напоминая о том, что мое тело предало меня в самый неподходящий момент.

— Вы не слышите меня, — произнес доктор, и в его тоне прозвучало отчаяние.

— Слышу, — отозвалась я.

— Тогда почему не слушаете?

— Потому что между «слышать» и «слушаться» огромная разница, доктор. Я слышу ваши слова. Но они не касаются того, что для меня важнее жизни, — ответила я, хмурясь собственным мыслям.

Он покачал головой, убирая стетоскоп в карман.

— Вы умная женщина. И именно поэтому удивляете меня. Вы понимаете физиологию, понимаете риски. Ваш организм долго не выдержит подобного напряжения. Сердце, нервы, желудок — всё работает на пределе. После того отравления… Вы чудом остались живы. Но это не значит, что всё будет по-прежнему.

— Организм переживет, — упрямо ответила я, чувствуя, как под ребрами снова начинает ныть знакомая боль. — До этого же как-то переживал.

— Не уверен, — честно признался он. Помолчал, собираясь с мыслями, и произнес то, чего я боялась больше всего: — Мой вам совет. Возвращайтесь домой.

Я медленно перевела на него взгляд. Слово «домой» повисло в воздухе, чужое и пустое.

— Домой? — возмутилась я.

— Да. В ваше поместье. Туда, где нет этого стресса. Вам он сейчас противопоказан, — вздохнул Эмих, убирая кристалл с моей груди.

— А мой внук? — спросила я, понимая, что в этом мальчике весь смысл моей жизни.

Доктор отвел глаза, глядя на свои руки.

— Я уверен, что о нем позаботятся. Вы будете навещать его. Но вам не стоит оставаться здесь. Здесь для вас слишком… эм… нервно, — улыбнулся Арчибальд.

Я тихо рассмеялась. Звук вышел сухим, ломающимся.

— Кто же о нем позаботится? — язвительно спросила я.

— Его отец, — ответил доктор, словно это очевидный факт.

— Который уже не заметил пьяницу-кормилицу? Не смешите меня, — упрямо фыркнула я.

Доктор осторожно сложил инструменты в саквояж. Медные застежки щелкнули в тишине.

— Генерал любит сына. Этого нельзя отрицать. Просто у него не всегда хватает опыта.

— Не сомневаюсь, — согласилась я. Любовь Лагерта была тяжелой, давящей, но настоящей. — Почему предлагаете мне бросить внука на попечение человека, который впервые держит в руках младенца?

Я закрыла глаза. Темнота за веками пульсировала красным.

— Моя дочь тоже доверяла своему мужу, — прошептала я. — И посмотрите, чем это кончилось.

В комнате стало тихо. Только дождь барабанил по стеклу. Доктор долго не решался продолжить разговор. Когда он заговорил снова, его голос изменился. Исчезла профессиональная дистанция. Говорил человек. Уставший, состарившийся мужчина.

— Простите… Иногда приходится признать поражение. Нельзя спасти всех. Особенно тех, кто сам отказывается от спасения.

Я открыла глаза. Боль внутри сменилась ледяной ясностью.

— Что значит «отказывается»? Вы хотите сказать, что моя дочь не боролась? — возмутилась я, а гнев придал мне сил. Я даже приподнялась на локтях.

— Я, простите, не так выразился. Просто иногда перед врачом стоит непростой выбор, — заметил доктор. — Я и сам до сих пор раздавлен смертью Лотти. Я до сих пор не могу поверить.

— Вы сейчас предлагаете мне отказаться от единственного, что осталось после дочери? От последнего осколка её души? — спросила я, свирепо дыша.

— Я предлагаю вам сохранить себя. Это главное. Никто кроме вас не позаботится о вас, — мягко заметил доктор.

— Зачем?

Он растерялся. Открыл рот, закрыл.

— Простите?

— Зачем мне сохранять себя, если я потеряю и его? Если я уеду, он забудет мой запах. Он вырастет с мыслью, что бабушка была сумасшедшей, которая бросила его ради собственного комфорта. Какая цена у такого сохранения? — я повысила голос, чувствуя, что именно так меня услышат.

Доктор не ответил. Лишь тяжело вздохнул, опуская плечи. Потом произнес почти мягко, выбирая каждое слово с опаской:

— Генерал молодой мужчина. Сильный. Привлекательный. Простите, маркиза… но человек его положения редко остается вдовцом надолго.

Я нахмурилась, не понимая, куда он клонит.

— И?

— Вы сами понимаете… — Он тщательно подбирал слова, словно шел по тонкому льду. — Рано или поздно аристократы начнут предлагать своих дочерей. Ему нужна наследница. Жена. Хозяйка дома.

Я невольно усмехнулась. Горько.

— Уже начали.

Доктор удивленно посмотрел на меня.

— На похоронах, — тихо сказала я, вспоминая эти черные вуали и оценивающие взгляды. — Они уже присматривались к нему. Некоторые матери даже не пытались этого скрывать. Смотрели на него так, будто Лотесса еще не остыла в земле.

Доктор опустил голову.

— Вот видите.

— Вижу, — яростно произнесла я.

— Рано или поздно в этом доме появится новая хозяйка. Молодая. Здоровая, — заметил доктор. — Поэтому тем, что вы находитесь здесь, вы… эм… тормозите процесс. Генералу нужна супруга. Мама для вашего внука.

— Мачеха! — произнесла я, скрипя зубами от злости. — Женщина, которая никогда не будет любить его как родного. Для которой он всегда будет помехой ее собственным детям! Так что мне не надо рассказывать про мам и любовь. Я не хочу, чтобы ребенок рос с чужой дамой, которая спит и видит, как лишить его всего.

Эти слова больно царапнули сердце, оставив кровоточащую рану. Я отвернулась, чтобы он не увидел, как дрогнули мои губы.

— Тем более вам лучше уехать сейчас. Пока не поздно. С вашей позицией вы всех невест распугаете. А среди них есть много очень добрых и достойных женщин. А вы уже заранее настроились на негатив. Зачем?

— Чтобы потом мне вообще не открыли дверь? Чтобы стать неудобным напоминанием о первой жене? — скрипнула зубами я.

— Чтобы сохранить достоинство.

Доктор молчал. Потом неожиданно накрыл мою ладонь своей. Теплой. Большой. Живой.

— Послушайте меня… — Его голос стал почти шепотом. Интимным. Тревожным. — Не превращайте свою жизнь в памятник дочери. Вы красивая женщина. Умная. Сильная.

Я подняла на него удивленный взгляд. Он взял мою руку и поднес ее к губам, коротко поцеловав. Но не отпустил, как это требуют правила приличия. А продолжал держать.

— И слишком молоды, чтобы хоронить собственную жизнь вместе с дочерью. Вы заслуживаете…

И тут дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения. Просто распахнулась, впуская в комнату сквозняк и присутствие, которое заполнило собой всё пространство.