Глава 98

Генерал еще несколько секунд смотрел на сына, словно решаясь. Его пальцы, крупные и сильные, зависли над краем колыбели, не касаясь ребенка, но будто чувствуя тепло его дыхания. В тишине комнаты этот момент длился вечность. Я видела, как напряглась линия его плеч, как глубоко он вдохнул, набираясь решимости перед прыжком в пропасть, о которой мы оба догадывались, но боялись назвать вслух.

Потом резко повернулся. Резкость движения контрастировала с его обычной плавностью, выдавая внутреннее напряжение.

— Подождите меня.

Я удивленно посмотрела ему вслед. Он не объяснил, куда идет и зачем. Просто развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

За дверью послышались быстрые, тяжелые шаги. Не те бесшумные скольжения, к которым я привыкла в этом доме, а уверенный, стремительный марш человека, идущего на войну.

Через несколько мгновений раздался спокойный, ледяной голос генерала:

— Грейвс.

— Да, господин генерал.

Ответ дворецкого прозвучал из коридора, приглушенный толстыми стенами, но четкий.

— Принесите ключ от комнаты леди Лотессы.

Повисла тишина.

Такая долгая и гнетущая, что даже я невольно подняла голову, чувствуя, как воздух в детской стал разреженным, трудным для дыхания.

— Сейчас… господин генерал? — осторожно переспросил дворецкий. В его голосе слышалось неподдельное сомнение, граничащее со страхом нарушить неписаный закон траура.

— Сейчас.

Одно слово. Твердое, как удар молота по наковальне. Возражений не последовало.

— Слушаюсь.

Когда Лагерт вернулся в детскую, он не произнес ни слова. Я тоже не в силах была разговаривать. Мы просто ждали.

Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел в темноту сада, где дождь все еще барабанил по листьям. Я сидела в кресле, сцепив пальцы так, что побелели костяшки, и слушала биение собственного сердца. Оно билось часто, неровно, отдаваясь глухой болью в висках.

Минут через пять Грейвс появился снова. Он вошел тихо, ступая по ковру так, чтобы не нарушить хрупкое равновесие момента.

На серебряном подносе лежал единственный ключ.

С белой шелковой кисточкой. Ключ выглядел чужеродным предметом в этом уютном мире.

Дворецкий держал поднос обеими руками так бережно, словно это была не просто железка, а реликвия, способная сжечь дотла любого, кто к ней прикоснется без должного почтения.

— Благодарю, — выдохнул Лагерт.

Генерал взял ключ. Его пальцы сомкнулись вокруг холодного металла. Дворецкий поклонился, низко и беззвучно, и тихо удалился, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд перед бурей.

Я уже поднялась. Ноги были ватными, но адреналин гнал меня вперед, заставляя забыть о слабости после приступа.

— Тогда… я подожду здесь.

Мой голос прозвучал неуверенно, почти робко. Мне вдруг стало страшно. Страшно войти в то пространство, которое осталось нетронутым смертью.

— Почему?

Он посмотрел на меня. В его серых глазах не было вопроса, было требование объяснения логики, которую он не видел.

Я растерянно посмотрела на него, чувствуя, как щеки горят от неловкости.

— Я… я боюсь, что я не выдержу…

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как могильная плита.

Он несколько секунд молчал, изучая мое лицо, словно пытаясь прочитать то, что я сама боялась озвучить. Потом спокойно сказал:

— Это комната вашей дочери. Я понимаю, как вам тяжело, маркиза. Мне тоже, поверьте, непросто. Но я не смогу один войти туда.

— Не сможете? — выдохнула я, чувствуя, как по телу пробежала дрожь.

— Да. Я никогда не бежал от врага. У меня никогда не тряслись колени. Я знал, что нужно идти, и шел вперед. Иногда на смерть… — произнес Лагерт.

— Но сейчас вам так же больно, как и мне, — прошептала я, опустив глаза. — Понимаю.

И, немного помедлив, добавил, и в его тоне прозвучала странная, глухая усталость:

— Пойдемте. Вам нужен будет кто-то рядом, кто поддержит вас. Мне нужен будет кто-то, кто поддержит меня…

Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось, словно его сдавили в тисках. Боль была физической, острой, заставившей меня на секунду задержать дыхание.

Мы вышли в коридор.

Дом словно затих окончательно. Даже привычный шум ветра в трубах каминов, скрип половиц — все исчезло. Воздух стал плотным, практически невозможным для дыхания.

Слуги, попадавшиеся нам на пути, буквально растворялись в тени ниш или ускоряли шаг, стараясь не попадаться навстречу, опуская глаза в пол. Они чувствовали атмосферу. Чувствовали, что мы идем туда, куда ходить нельзя.

Мы шли долго. Коридор тянулся бесконечной лентой, освещенной тусклыми светильниками, которые отбрасывали длинные, дрожащие тени. Каждый наш шаг эхом отдавался в пустоте, напоминая о том, насколько огромным и мертвым может быть дом, в котором недавно случилось горе.

Возле последней двери в западном крыле генерал остановился.

Это была массивная дубовая дверь, темнее остальных, с резным орнаментом, который я раньше не замечала. Лагерт несколько секунд просто смотрел на замок. Его лицо окаменело, став маской, скрывающей бурю эмоций. Я видела, как дернулась мышца на его скуле.

Потом медленно вставил ключ.

Металл тяжело, со скрипом провернулся в скважине. Звук был неприятным, ржавым, словно механизм давно не использовался и сопротивлялся вторжению.

Замок щелкнул. Глухо. Окончательно.

Дверь открылась.

Я переступила порог…

…и остановилась.

Воздух здесь был другим. Неподвижным. Застывшим. Будто само время отказалось идти дальше в тот день, когда Лотесса сделала последний вдох. Здесь не пахло пылью или затхлостью закрытых помещений. Здесь пахло ее духами.

Тем самым легким, едва уловимым цветочным ароматом с нотками фиалки и сандала, похожим на мой любимый запах, который Лотти так любила и который я узнавала из тысячи других запахов. Этот аромат въелся в ткани, в дерево, в саму суть этой комнаты.

Только у меня была нотка розы, а у нее нежного жасмина.

На спинке бархатного кресла у окна лежала недовязанная шаль. Светло-голубая, мягкая. Спицы все еще торчали из петель, словно работа была прервана всего минуту назад.

На туалетном столике, покрытом кружевной салфеткой, стоял открытый флакон духов. Крышка лежала рядом.

Возле зеркала, в котором отражалась моя бледная, испуганная физиономия, лежала серебряная шпилька. Одна-единственная.

На спинке стула висело домашнее платье. Простое, из тонкого льна. Словно она сняла его утром, планируя переодеться перед обедом. И собиралась вечером надеть снова. Но вечер не наступил.

У меня защипало глаза. Горло перехватило спазм, не дающий вдохнуть.

— О, боги…

Шепот вырвался сам собой, тихий и ломкий.

— Тише, — послышался вздох рядом, а меня плавно привлекли к себе. Я уткнулась ему в грудь, чувствуя, как сердце разрывается слезами.

Я чувствовала его дыхание в своих волосах.

— Мы должны, — прошептала я, словно приказ.

— Да, — тяжело вздохнул генерал. — Должны.

Я медленно отстранилась и сделала несколько шагов. Мои ноги двигались механически. Я протянула руку и провела пальцами по спинке кресла. Ткань была теплой, живой. По кружеву шали. Все было таким… настоящим. Таким осязаемым, что казалось невозможным верить в то, что хозяйки этого больше нет.

— Кажется… сейчас откроется дверь… — мой голос дрогнул, предательски срываясь на хрип. — … и она войдет. Скажет: «Мама, ты опять забыла свои перчатки».

Я отвернулась, моргая быстро и часто, чтобы остановить слезы.

Не хватало еще расплакаться здесь, в этом святилище памяти.

Лагерт тоже не двигался. Он стоял посреди комнаты, медленно оглядывая вещи. Его взгляд скользил по мелочам, задерживаясь на каждой детали. Наверное… он тоже впервые видел их такими.

Без нее. Без ее присутствия, которое заполняло пространство, делая эти предметы просто вещами, а не артефактами боли.

Наконец он тихо сказал, не оборачиваясь ко мне:

— Давайте разделимся.

Я подняла голову, вытирая уголок глаза тыльной стороной ладони.

— Я посмотрю письменный стол. Там могут быть документы. Письма. Что-то официальное или личное, что она могла спрятать среди бумаг.

Он кивнул на туалетный столик, заваленный безделушками.

— А вы… мне кажется… начните отсюда. Женские тайны чаще хранятся в шкатулках, чем в архивах.

Я подошла к зеркалу. Отражение показалось мне чужим, искаженным болью. Перед тем как открыть первый ящик, я закрыла глаза.

— Прости меня, Лотти… — прошептала я в тишину. — Если бы ты была жива… я никогда не стала бы рыться в твоих вещах. Прости мне это вторжение.

Пальцы дрогнули. Я осторожно потянула ручку. Дерево плавно подалось. Ящик выдвинулся бесшумно.

Сверху лежали перчатки. Белые, ажурные. Рядом — любимые серьги с жемчугом, которые она надевала только по особым случаям. Бархатная лента, которой она перевязывала волосы. Маленький флакон духов, тот самый, что стоял на столе, только для поездок. Тот флакон казался слишком громоздким, чтобы возить его с собой.

Я невольно открыла его. Запах ударил в нос, сильный и сладкий. Из глаз все-таки покатились слезы, горячие и быстрые. Я зажмурилась, вдыхая этот аромат, позволяя ему заполнить легкие, замещая кислород памятью.

Ниже лежала расческа. Серебряная, с монограммой. На зубчиках еще запутались несколько длинных светлых волос. Тонких, шелковистых.

Я осторожно сняла один волосок. Он был невесомым, почти незаметным на фоне моей темной одежды. Прижала его к губам. Холодный металл расчески и теплый, живой запах дочери смешались в одно невыносимое ощущение потери.

— Девочка моя…

Шепот утонул в тишине комнаты, не найдя отклика.

Позади тихо шелестели бумаги. Генерал перебирал документы на столе. Аккуратно. Не торопясь. Каждое движение было выверенным, бережным, будто он боялся нарушить покой этой комнаты резким звуком. Слышно было, как он переворачивает страницы, как вздыхает, находя счета или официальные уведомления.

Я вытерла глаза рукавом, оставляя влажное пятно на ткани. Закрыла первый ящик. Открыла второй.

Шкатулка из перламутра. Еще одна, деревянная, с резьбой. Коробочка с атласными лентами разных оттенков. Старый веер с потертой тканью. Я помню, как подарила его ей, когда она была совсем маленькая. Лето было жарким, а ей так нравилось махать веером. «Мама, тебе дует?» — слышала я ее голос, когда она обмахивала веером меня.

Я отложила веер, не давая воспоминаниям добить меня.

— Я здесь не для того, чтобы раскиснуть. Я здесь, чтобы узнать важную вещь! — произнесла я самой себе.

Письма…

Нет. Оказалось, приглашения на благотворительные вечера. Разочарование кольнуло сердце, острое и холодное. Я надеялась найти следы ее мыслей, ее страхов, ее планов. А находила лишь светскую мишуру.

Третий ящик был глубже. На самом дне, под слоем старых журналов мод, лежала тонкая тетрадь. Обычная. Без названия. Без подписи. Просто черная обложка, углы которой были загнуты от частого использования.

Сердце вдруг забилось быстрее, ударяя в ребра так сильно, что стало больно дышать. Интуиция закричала внутри: это оно.

Я осторожно подняла тетрадь. Она была легкой. Совсем тонкой. Будто внутри почти ничего не было. Или наоборот — там было сосредоточено всё самое важное, сжатое в несколько страниц.

Большой палец сам собой приподнял обложку.

Я открыла первую страницу.

И застыла.

Мир сузился до нескольких строк, написанных знакомым, немного небрежным, но таким родным почерком.

«Я не знаю, что думать. Мне кажется, я просто схожу с ума от ревности. И к кому? К собственной матери!»