Глава 97

Он отвёл меня в комнату, а я старательно гнала из головы странные пугающие мысли.

— Ты просто бредишь, — прошептала я пустой комнате. — Ты должна понимать, что такого быть не может.

Я окончательно успокоила себя ближе к вечеру.

Тело всё ещё помнило судороги, но к вечеру боль отступила, оставив после себя лишь глухую, ноющую слабость, похожую на похмелье.

Я не стала ложиться. Вместо этого, накинув на плечи шаль, я отправилась в детскую.

Слабость никуда не делась, но она больше не приковывала меня к постели. Я опустилась в кресло рядом с колыбелью и осторожно, одной рукой, начала её покачивать. Ритмичное, плавное движение успокаивало лучше любых микстур.

Малыш сладко сопел, смешно морща крошечный носик во сне. Его тёмные ресницы отбрасывали на щёки лёгкие тени.

— Вот ведь упрямец, — тихо улыбнулась я, касаясь пальцем его горячей, пухлой щеки. — Совсем как твой отец.

Будто услышав мои слова, дверь негромко отворилась.

— Надеюсь, это прозвучало как комплимент.

Я обернулась.

Генерал стоял на пороге.

Впервые за всё время я видела его без мундира. На нём была простая тёмная рубашка из тонкого льна, рукава небрежно закатаны до локтей, открывая предплечья с проступающими под кожей венами.

Верхние пуговицы были расстёгнуты. Он выглядел усталым. По-настоящему, глубоко усталым, без той привычной каменной брони, которую он носил при свете дня. Тени под глазами залегли так глубоко, что лицо казалось измождённым.

— Зависит от того, с чьей стороны смотреть, — ответила я, не убирая руки с бортика колыбели.

Он едва заметно усмехнулся. В последнее время это случалось с ним всё чаще, и каждый раз эта усмешка делала его лицо живым, человеческим.

— Почему вы встали с кровати? — В голосе прозвучала строгость.

— Мне уже лучше, — усмехнулась я.

Лагерт подошёл ближе. Несколько секунд он молча смотрел на сына, и я видела, как напрягаются мышцы на его челюсти.

— Через два дня заканчивается срок, — произнёс он негромко. Голос звучал хрипло, словно он долго молчал.

Я нахмурилась, сбиваясь с ритма покачивания.

— Какой срок?

— Мы обязаны дать ему имя.

Я удивлённо посмотрела на ребёнка, потом на генерала. Совсем забыла об этом. В этом мире, когда мать умирала при родах, существовал древний, незыблемый обычай. Считалось, что душа женщины ещё семь дней прощается с ребёнком, охраняя его от злых духов и холода этого мира.

До этого времени младенца не называли. Будто оставляя матери последнее право побыть рядом, последнее право сказать ему всё, что она не успела.

Я невольно коснулась маленькой, сжатой в кулачок ладошки. Кожа была горячей, пульс бился быстро и ровно.

— Тогда нам пора выбирать, — тихо сказала я.

Генерал кивнул, отводя взгляд.

— Винсент.

— Нет, — поморщилась я.

Он удивлённо поднял бровь.

— Почему?

— Потому что половину мужчин в очереди на танцы для Лотти звали Винсентами. Я до сих пор путаюсь, когда слышу это имя, — усмехнулась я.

— Очень серьёзный аргумент, — в его тоне прозвучала лёгкая ирония.

— А вы ожидали другого? Стратегического обоснования?

Он задумался, глядя в огонь камина.

— Виктор.

Он сказал это с ударением на «о». Я даже не дала ему договорить.

— Никогда, — фыркнула я, мысленно отрицая сам факт «Викто-о-оров» в моей семье.

— Почему?

— Потому что я знала одного Виктора. Редкостный мерзавец. Он был у нас управляющим поместьем. Поверьте, больше твари я в жизни не встречала.

Генерал неожиданно тихо рассмеялся. Звук был низким, вибрирующим в груди.

— Не повезло всем Викторам, — с улыбкой заметил он.

— Именно. Нести ответственность за своих тёзок, — поморщилась я, вспоминая вороватого и жадного управляющего, который пользовался тем, что мой муж в финансовых вопросах полный олух.

— Хорошо. — Лагерт снова задумался, перебирая варианты. — Арктюр.

— Слишком романтично. Для генерала это имя звучит как насмешка. Он что у нас? Поэт? Это имя больше подходит герою древних баллад, чем генералу армии.

— Леонард?

Это имя мне тоже не нравилось.

— Слишком надменно. Ребенку и так придётся нести тяжёлое бремя фамилии. Леонард Моравиа… Хм… Мне кажется, не звучит.

— Максимилиан?

— Пока ребёнок научится произносить собственное имя, уже состарится и выйдет в отставку, — усмехнулась я.

Генерал покачал головой, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, но без злобы.

— Вы невозможная женщина. С вами даже имя ребёнку придумать невозможно!

— Это вы предлагаете невозможные имена, — парировала я. Я посмотрела на малыша, который во сне причмокнул губами. — А мне нравится Даниэль.

— Нет, — поморщился генерал.

— Почему? — удивилась я, глядя на малыша. Мне казалось, что это имя ему подойдёт.

— Слишком мягкое имя. У Моравиа имена должны иметь вес, — спорил генерал.

— Эдвард? — спросила я, улыбаясь ребёнку, чью судьбу мы решаем.

— Нет. Ни в коем случае! — выдохнул генерал.

— Ричард? — Я не теряла надежду.

— Нет.

В этот раз это объяснений не последовало.

— Адиан? — спросила я, понимая, что это имя тоже не нравится генералу.

— Нет.

Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

— Вы бракуете все мои варианты назло? — спросила я с вызовом в голосе.

— Как и вы мои.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. В комнате пахло камином, деревом, уютом и молоком. Потом, неожиданно для нас обоих, мы одновременно улыбнулись. Это была странная, хрупкая улыбка, повисшая в воздухе между нами.

— Кажется, — вздохнула я, откидываясь на спинку кресла, — мы никогда не договоримся.

— Боюсь, что так, — согласился он.

Я снова посмотрела на ребёнка. Улыбка медленно исчезла с моего лица, уступая место тяжёлой, давящей мысли. Колыбель тихонько покачивалась. Малыш спал, не ведая о наших спорах. Такой маленький. Такой беззащитный перед лицом огромного, жестокого мира.

— Вообще-то право придумывать имя принадлежит не нам… — начала я очень тихо. Голос предательски дрогнул.

Генерал удивлённо посмотрел на меня.

— В смысле?

Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком.

— Потому что это должна была сделать Лотти.

В комнате стало необыкновенно тихо. Даже огонь в камине будто стал потрескивать осторожнее, боясь нарушить эту тишину.

— Пока женщина носит ребёнка под сердцем, — произнесла я, не отрывая взгляда от маленького личика, — она постоянно с ним разговаривает.

Я провела пальцем по прохладному серебру бортика.

— Иногда вслух. Иногда мысленно. Иногда рассказывает ему сказки. Иногда жалуется на погоду или на мужа. Иногда просит потерпеть ещё немного, потому что мама устала.

Я почувствовала, как щиплет глаза, но не стала моргать, боясь, что слёзы упадут на ребенка.

— А иногда… Женщина уже зовёт его по имени. Она придумывает его в тишине, когда никто не слышит.

Я подняла взгляд на генерала. В полумраке его глаза казались почти черными.

— Вы никогда не спрашивали Лотессу, как она хотела бы назвать ребенка?

Он молчал. Слишком долго. И этого молчания, этой тяжелой, давящей паузы оказалось достаточно, чтобы понять.

Он закрыл глаза.

Так, словно пытался вспомнить.

Но вспоминать было нечего.

— Я слишком мало спрашивал ее о вещах, которые были действительно важны. Я даже не думал, что она умрет.

Он запнулся.

— Просто… Я не думал. Никогда не допускал этого…

Я тихо вздохнула, чувствуя, как внутри разливается горечь.

Я столько раз проклинала его за этот выбор.

А сейчас впервые попыталась представить тот коридор. Доктора. Несколько секунд, чтобы решить, кому умирать, а кому жить.

Вопрос, на который нет правильного ответа.

Кто-то скажет: «Спасаем мать!» И будет прав. Кто-то уже успел полюбить ребенка, хоть ни разу не держал на руках. И тоже будет прав. Как можно выбрать из двух, кого ты любишь?

Но я не показала слабости. Только вздохнула. Впервые за все это время мне стало страшно представить себя на его месте.

— Может быть… Она уже выбрала имя. Может, записала его. Может, оставила письмо. Может быть, где-нибудь в дневнике. Или просто на клочке бумаги, спрятанном в шкатулке? Вы об этом не думали? — тихо произнесла я.

— Если она действительно оставила его… мы назовем сына так, как хотела она.