Глава 96

Сон отступил не постепенно, а рывком, будто меня выдернули из тяжелой, мутной воды.

Голова гудела, в висках пульсировала тупая, ноющая тяжесть — отголосок приступа, оставивший в теле липкую, ватную слабость. Я осторожно села, кутаясь в домашний халат-платье.

За приоткрытой дверью в коридоре шептались горничные. Голоса были приглушены толстыми коврами, но слова долетали четко, как осколки, застрявшие в ране.

— … граф Вальден лично приехал.

— Конечно лично! Такие вопросы через письма не решают.

— Думаешь…

— А чего тут думать? Молодой вдовец. Состояние, связи, ребенок. Самое время снова жениться.

У меня внутри что-то холодное и острое скользнуло под ребра. Лотти. Её могила еще не осела. Земля над ней сырая, тяжелая, пахнущая глиной и увядшими лилиями. А здесь уже выбирают невесту. Переговариваются о приданом. Обмениваются вежливыми улыбками.

— А дочь его? Ты ее хоть раз видела?

— Красавица. Молодая. Говорят, что одна из лучших невест… Тем более папочка за нее хорошее приданое дает.

Дальше я уже не слушала. Медленно поднялась. Пол качнулся, будто палуба корабля в шторм. Пришлось опереться ладонью в холодную стену.

Пальцы оставили влажный след. Нет. Не сейчас. Не после всего. Неужели он уже готов стереть её из памяти, как черновик, от которого отказались?

Я вышла в коридор. Горничные испуганно ахнули, сжимая в руках подносы с бельем.

— Маркиза! Вам нельзя вставать! Доктор говорил…

Я даже не посмотрела на них. Шаг. Еще один. Лестница показалась бесконечной, вытянутой в серую, давящую перспективу.

Каждая ступень отзывалась глухим ударом в грудную клетку, заставляя перехватывать дыхание. Несколько раз мне приходилось останавливаться, цепляясь за перила, чтобы отдышаться, чтобы унять дрожь в коленях.

Но я продолжала идти. Я должна была увидеть его. Спросить. Нет… Запретить.

Когда я поднялась на второй этаж, дверь кабинета как раз отворилась. Из нее вышел граф. Высокий, статный, в безупречном темном сюртуке, с тростью из черного дерева. На его лице застыла вежливая, самодовольная улыбка человека, уверенного, что переговоры прошли практически удачно. Он увидел меня, остановился.

— Маркиза, — произнес он, и в голосе звенела фальшивая, показная забота.

Я едва заметно кивнула, не в силах выдавить ни звука. Он задержался всего на мгновение, потом поклонился и пошел дальше по коридору.

Стук его трости по паркету еще долго отдавался в костях, как метроном, отсчитывающий время до предательства. Я смотрела ему вслед, и чем дальше он уходил, тем сильнее во мне поднималась тяжелая, ядовитая злость.

Я с трудом преодолела коридор, идя по стенке, а потом изо всех оставшихся сил толкнула дверь кабинета.

Лагерт стоял у окна. Спиной ко мне. Он казался огромным в полумраке комнаты, залитой серым, безжизненным светом пасмурного неба. Будто все это время ждал кого-то другого.

— Вы…

Мой голос прозвучал слишком тихо, хрипло, сломано.

Он резко обернулся. И тут же изменился в лице. Брови сошлись, взгляд мгновенно стал острым, цепким, выхватывающим каждую деталь.

— Маркиза⁈ Кто разрешил вам вставать с постели⁈

Я стояла, вцепившись пальцами в дверной косяк.

Наверное, выглядела ужасно. Босая. Бледная, с синевой под глазами. В одной тонкой ночной сорочке, поверх которой был кое-как наброшен халат, сползающий с плеча. Но сейчас мне было совершенно все равно.

— Обстоятельства разрешили. Вы не посмеете.

Он нахмурился, делая шаг вперед.

— О чем вы?

Я сделала шаг вперед. Ноги дрожали, подкашиваясь от слабости, но я держалась на упрямстве, на гордости, на том ледяном стержне, который не дал мне сломаться ни разу в жизни.

— Вы не посмеете жениться раньше, чем закончится траур! — произнесла я.

Лагерт замер. Несколько секунд просто смотрел на меня. Будто не понимал услышанного. Будто мои слова были на чужом языке.

— Что?

— Даже не думайте! — Я уже почти кричала, и голос срывался, раня гортань. — Она еще не остыла в земле!

— Маркиза…

— Ваш сын еще даже имени не получил! — Голос сорвался на визг, полный боли и отчаяния. — А вы уже принимаете новых невест⁈

Он сделал шаг ко мне. Я отступила, упираясь спиной в холодное дерево двери.

— Не подходите! — прорычала я.

— Вы не понимаете…

— Нет! — Теперь я действительно кричала, и слова вырывались наружу, острые, неконтролируемые. — Это вы ничего не понимаете! Не смейте предавать память моей дочери!

— Послушайте…

— Не буду! — Я тяжело дышала, чувствуя, как начинает кружиться голова, как темнота подступает к краям зрения. — Она любила вас!

— Я знаю.

— Она умерла, рожая вам сына!

— Я знаю.

— Она…

Голос вдруг оборвался. Перед глазами все поплыло, расплываясь серыми, дрожащими пятнами. Комната качнулась. Я попыталась сделать еще один шаг, но поняла, что пола под ногами больше нет. Пустота. Падение.

Сильные руки подхватили меня прежде, чем я успела удариться. Твердая грудь, запах табака, мороза и того самого дымного, терпкого аромата, который теперь въелся в память.

— Осторожно!

— Немедленно отпустите меня! — Я вздрогнула, пытаясь вырваться, оттолкнуться, но пальцы лишь скользнули по ткани его мундира.

— Нет.

Он сказал это так спокойно, так абсолютно, что я на мгновение перестала сопротивляться.

— Я сама…

— Нет.

Он прижал меня крепче. Совсем немного. Но так, чтобы я уже не смогла сделать ни шага, ни рывка. Его ладонь лежала на моей спине, тяжелая, горячая, неподвижная. Я подняла на него глаза. В них не было раздражения. Не было злости. Только тяжелая, изматывающая усталость и что-то еще — пугающе близкое, личное.

— Успокойтесь.

— Как я могу успокоиться⁈ — Я задыхалась, чувствуя, как слезы жгут глаза, а грудь ноет от перенапряжения. — Вы слышали? Вы видели его улыбку?

— Очень просто, — генерал смотрел прямо на меня, и его голос опустился ниже, став почти интимным, вибрирующим где-то в самой глубине грудной клетки. — Я отказал ему.

Я замерла. Воздух застрял в легких. Мир сузился до его лица, до линии рта, до тени под глазами.

— Что?..

— Я отказал графу Вальдену.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Не веря. Не понимая. Сердце билось где-то в горле, отдаваясь тупыми, болезненными ударами.

— Почему?

Он отвел взгляд. Будто ответ выжигал ему горло, будто каждое слово давалось тяжелее любого военного приказа. Потом тихо, почти неслышно произнес:

— Потому что он предложил мне не ту женщину.

У меня перехватило дыхание. Холодная волна ревности, обиды и какого-то дикого, необъяснимого страха захлестнула с головой. Сердце ударилось так сильно, что стало больно дышать.

— Ах, значит, есть «та» женщина? — Я усмехнулась, и звук вышел злым, ломаным, полным яда. — Та, на которой вы готовы жениться, не дожидаясь, пока земля осядет над моей дочерью? Я многого о вас не знала, господин генерал. Но теперь понимаю. Вы просто ждете подходящего момента, чтобы снова украсить свою спальню новой женой!

Его пальцы на моем локте на мгновение дрогнули. Потом он медленно, осторожно поставил меня на ноги, продолжая придерживать, чувствуя, как колени подгибаются, как тело теряет последние силы.

— Возвращайтесь в постель, маркиза. Я прошу вас.

— Но…

— Вы еще слишком слабы для подобных сражений.

Я вдруг осознала, что действительно больше не могу стоять.

Силы ушли, оставив только дрожь, тяжесть в конечностях и липкий пот на висках. Он тяжело вздохнул, и в этом выдохе не было упрека. Только усталое принятие и странная, бережная забота, которую он так старательно скрывал.

— Вы — невозможная женщина.

— Знаю, — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют, а комната снова начинает медленно вращаться.

— Услышали сплетню…

— Это была не сплетня. Я сама слышала. Сами горничные шептались.

— … и решили штурмовать мой кабинет.

Я не выдержала. Несмотря на слезы, несмотря на то, что тело требовало покоя, уголки губ сами собой дрогнули.

Я посмотрела ему в глаза, встречая в них не холод, не отстраненность, а странную, тихую теплоту, которую он не мог больше прятать.

— Похоже… — тихо сказала я, чувствуя, как напряжение медленно, капля за каплей, уходит из мышц. — Осаждать ваш дом становится моей дурной привычкой.

— Вы мне зубы не заговаривайте. Вы сами проговорились, что есть «та» женщина! Так что не надо делать вид, что мы переводим тему! — произнесла я. — Получается, вы уже готовы выбирать?

— И да, и нет.

— Ах, вот как… Значит… другая женщина уже существует. И кто она? Кто будет мачехой моего внука?

Лагерт смотрел на меня очень долго. В его серых глазах не было ни злости, ни раздражения, которые я привыкла видеть за последние дни. Там плескалось что-то другое — тяжелое, темное, почти болезненное. Будто он пытался подобрать слова, которых не существовало в его словарном запасе воина и генерала.

Потом медленно покачал головой. Движение было едва уловимым, но от него у меня внутри все сжалось.

— Вы действительно не понимаете?

Вот это уже была опасная реплика. Тихая, лишенная обвинительного тона, но оттого еще более пугающая. Она звучала не как упрек, а как констатация пропасти между нами, которую невозможно перепрыгнуть.

Я ответила мгновенно, прежде чем успела подумать, прежде чем гордость или страх успели возвести очередную стену.

— Нет! Не понимаю! Потому что еще вчера я была уверена, что вы любили мою дочь!

Слова ударили в тишину комнаты, как камень в воду. Я увидела, как напряглась линия его челюсти, как дрогнули веки. Это был удар. Прямой и точный.

Теперь уже он отвел взгляд. Его глаза скользнули по моему лицу, по моей руке, которая все еще цеплялась за лацкан его мундира, будто я боялась упасть без этой опоры. И когда он снова посмотрел на меня, голос прозвучал так тихо, что мне пришлось прислушиваться, чтобы не потерять ни звука:

— Я и сейчас ее люблю.

Эта фраза повисла в воздухе, тяжелая и абсолютная. В ней не было сомнений, не было оговорок.

— Тогда кто эта женщина?

Я спросила это, чувствуя, как дрожь проходит по позвоночнику.

И вот теперь он понял. Я видела это в его глазах — момент осознания того, что сказать правду невозможно. Что объяснить эту абсурдную, жестокую ситуацию словами нельзя.

Он смотрел на меня. Я стояла перед ним, опираясь всей тяжестью своего измученного тела на его руку. Ноги гудели, спина ныла, а в висках пульсировала тупая боль. Я держалась только благодаря этому прикосновению — твердому, горячему, единственному реальному якорю в мире, который снова начал распадаться на части.

И в этот момент… уголки его губ действительно дрогнули.

Он тихо рассмеялся. Звук вышел хриплым, сухим, лишенным радости. Это был смех человека, который видит абсурд там, где другие видят трагедию.

— Если бы я сам это понимал, маркиза…

Он замолчал, глядя на меня с той самой странной, печальной усмешкой. И добавил, еще тише, почти шепотом, словно признаваясь в собственной беспомощности:

— Если бы все было так просто…

Я стояла, сжимая ткань его мундира до белизны костяшек, и впервые за все это время испугалась не генерала. А собственных мыслей.