Глава 11. Важное решение

«Разбитой можно считать лишь ту жизнь, которая остановилась в своем развитии» (с) О. Уальд

— К сожалению, мы не можем дать вам право на попечительство, — жестко чеканит женщина напротив, сурово глядя на меня из-под крупных стекол больших очков.

Слова въедаются в разум. Впечатываются клеймом. Но я знал, на что шел. Нельзя сдаваться. Нельзя показывать слабость. Они только того и ждут — разочарования и психоза. Но этого не произойдет.

На эти долгие дни я притворился пай-мальчиком, собрал все необходимые документы, кое-какие даже подкорректировал, чтобы никто не придрался. Но сейчас, сидя напротив зрелой женщины, которой по факту можно дать максимум тридцать пять, получаю в лицо отказ, неприкрытую неприязнь и брезгливость, словно таракана увидела. И на руки смотрела. Причем очень внимательно.

Что, татуировки разглядела? Я же убрал их чертовым тональником, а ты все равно на правую ладонь пялишься! Не видно же ничего!

Так, все. Надо успокоиться и сделать вид, что ее вердикт никак на меня не повлиял. Надо бороться.

Надо…

— По какой причине вы отклоняете мой запрос? — спрашиваю спокойным голосом. Хотя нет, он больше похож на высказывание робота. Того самого, который говорит по телефону: «Абонент недоступен».

— Мы располагаем информацией, что ранее вы были судимы по статье двести двадцать восьмой УК РФ, — она протягивает справку о моей судимости двенадцатилетней давности.

— Меня признали невиновным.

— В документе сказано, что вы отбыли срок. Ни о каком оправдательном приговоре речи не шло. Или мне открыть ваше дело?

Вот стерва! Все продумала! И папку с моим расследованием около себя положила, и личное дело. Ощущение, что компромат на меня не первый год собирали. Иначе как они нарыли судимость, тщательно скрытую от глаз общественности?

Я был готов к тому, что меня будут под лупой рассматривать и искать каждый «шрамик» не только на теле, но не так же пристально!

— Есть другие варианты? Общественные работы? Благотворительные мероприятия? Удочерение? — предлагаю первое, что пришло в голову.

— У вас? Нет. Ребенка под опеку вам никто не даст, не говоря уже об устройстве в семью на постоянной основе. Как минимум, между вами должна быть разница шестнадцать лет.

— Так между нами и так шестнадцать лет!

— Пятнадцать с половиной, судя по датам рождения, — мельком бросает взгляд на бумаги перед глазами и снова переводит его на меня. Сука!

— Это играет какую-то роль?

— Да. Мы не можем отдать вам девочку. Всего хорошего.

Встаю и направляюсь к выходу. Поборолся, называется. И что я скажу Еве? Извини, но однажды в универе меня застукали с травкой соседа по общаге и вкатили срок? Разве это похоже на оправдание? На мгновение я вообще забыл о том инциденте, пока справки не напомнили о нем. Точнее, Эдгар. А он дотошный в этом деле, все проверил-перепроверил. Вот и получили мы отклик.

— Братан, у нас проблемы! — кричу в трубку, стоит только выйти на улицу. Курить хочется. Пачка «Парламента» буквально горит в штанах, напоминая о себе. Но не буду. Если бы не эти дурацкие лекарства, давно бы задымил! Ева настояла. Внушила мне, что лечение поможет. Наивная, хоть по ней и не скажешь.

— Что? Не дали?

— Нет! Эта дура стервозная нарыла судимость!

— Вот засада!

Тишина на том конце наступает очень резко, но я примерно представляю, что там творится. Эдгар старался замять дело еще перед самой первой выставкой. Как друг, как агент, как заинтересованное моим творчеством лицо. Это и его поражение, хоть он и был против такого опрометчивого шага, как опека над «детдомовской оборванкой». Но это уже не важно. Мы проиграли. Шансов на положительный результат довольно мало.

А если…

— Слушай, ты не можешь на себя оформить? — спрашиваю с надеждой, что не все еще потеряно. Не все ходы перед нами закрыты.

— Забыл, что у меня тоже срок?

Ага, только у него условный, а не реальный — родители подсуетились. Его, кстати, тоже оправдали, потому что мы оказались не в том месте и не в то время. Я такой ерундой не баловался — рассеивает рассудок и не дает сосредоточиться на картинах, на смысле и подтексте. А вот однокурсникам это никак не помешало спалиться и нас за собой прихватить на нары. Правда, недолго я куковал, но все же тот важный урок на всю жизнь усвоил.

— Кстати, я забронировал билет до Торонто. Летишь на следующей неделе, — вырывает из размышлений друг и тут же заставляет напрячь мозги, чтобы вспомнить, куда же мне нужно. Не получается.

— Напомни, зачем?

— Ты что, забыл? Практика у самого Карлоса Сантьяго!

О таком забывать не стоило. Точнее, я и не забывал, однако расставание с Яной, появление в моей жизни Евы и другие события просто-напросто вытеснили важную дату из головы. Карлос Сантьяго один из самых талантливых и популярных художников-авангардистов Латинской Америки. Однажды нам поступил звонок от его агента с восхитительными отзывами и предложение вместе попрактиковаться. А кто откажется от шанса выйти на международный рынок?

— Блядь!

— Только не говори, что все отменил? Второй раз с Сантьяго я не договорюсь! — возмущается Эдгар.

— Нет, все нормально. Просто не хотел оставлять Еву надолго.

— И чего ты увязался за этой девчонкой? Она сколько лет там прожила, полгодика потерпит!

Эта идея первоначально не понравилась Эдгару. Сомнительная привязанность к девочке-подростку его сильно смущала. Однажды он даже спросил, не собираюсь ли я взять ее для исполнения своих запретных фантазий. Но нет. Подобных чувств по отношению к Еве ни разу не возникло в голове. Скорее жалость и желание несчастную девчонку вытащить оттуда. Улучшить жизнь и показать яркие краски нашего мира.

Только теперь эта возможность испарилась раз и навсегда…

— Не подождал бы. Она каждый раз ко мне с синяками выходит, а что произойдет во время моего отсутствия — неизвестно.

— Может, еще раз подашь заявку? Или с той директрисой перетрешь? Ты же говорил, она любит бабки.

Еще как. Ева не раз упоминала, как их Римма Васильевна готова душу дьяволу продать ради лишних пятнадцати тысяч, положенных воспитанникам интерната. Вариант, кстати, неплохой. В конце тоннеля тут же появился свет, а я приобрел крохотный шанс. Шанс на новую жизнь. И на ее, и на свою.

Эдгар много раз спрашивал, зачем мне это? Почему я зациклился именно на Еве? Почему не на ком-то другом? Возможно, потому что в какой-то степени мы находились на одной волне. В одной лодке. В одной и той же ситуации, только с разными масштабами событий. И у девчонки эти самые масштабы гораздо больше моих.

Личное дело говорило само за себя. Хотя, признаться честно, я его едва пролистал. Просто увидел, сколько раз ее забирали и сколько раз возвращали обратно в руки государству. Удивительно, что после моих слов о возможной опеке ее глаза заблестели.

Ноги сами привели к интернату, сами нашли кабинет заведующей, а руки потянули за ручку и открыли дверь. Без стука. Женщина сидела в своем кресле с таким видом, словно ждала моего появления здесь очень и очень долго.

— Добрый день, Олег Дмитриевич. Чем обязана? — женщина расплывается в вежливой улыбке.

— Я бы хотел поговорить с вами по поводу Евы…

— Ах да! — перебивает она. — Только собиралась вам позвонить. Такая досада, что вы не сможете ее забрать. Это ужасно. Но я хотела бы вас попросить больше не приходить сюда.

Снова меня застают врасплох, снова пытаются закрыть двери и лишить того яркого света, который прокладывает дорогу к истинно верному решению.

— Почему?

— Не думаю, что вам стоит мозолить ей глаза, если не собираетесь забрать отсюда, и еще…

— Об этом я и хотел поговорить, — нагло перебиваю я. — Оформите опеку.

— Не понимаю вас.

— Что тут непонятного? — не замечаю, как повышается тон моего голоса. — У вас же есть связи в органах опеки. Отдайте мне девочку, а я обещаю помогать вашему интернату. Материально, — стучу по внутреннему карману черного пиджака. Да, я и сегодня вырядился как на парад, хотел казаться серьезным человеком. В органах опеки это не сработало. А здесь? Что-то мне подсказывает, что тоже не особо помогает.

Женщина никак не реагирует на мои слова. Вообще. Будто передо мной предстал самый настоящий робот. Если до этого выглядела слишком довольной и вела себя наигранно вежливо, то сейчас лицо безэмоционально. Чересчур. Но через пару секунд она словно выходит из этого состояния, поправляет очки на носу, складывает руки в замок и, опираясь на локти, наклоняется ко мне.

— Вы в курсе, что в кабинете ведется видеонаблюдение. И если оно попадет не в те руки, вас могут призвать к уголовной ответственности.

Блефует. Нет у нее никаких камер. Их было бы видно, и предупреждение бы висело на стене, раз уж она опирается на закон. Не говорю уже о других нарушениях, список которых, как мне кажется, с каждым годом будет пополняться. Так что пусть не выпендривается.

— К тому же я не стану снова отдавать девочку в лапы маньяка.

— В смысле? — удивленно смотрю на женщину, зависнув. Я разве похож на такового?

— Вы же знаете, что ее изнасиловал предыдущий опекун. После этого к кандидатам на опекунство Евы мы относимся крайне…

Я не услышал остальное. Вот совсем. Это все лишняя информация. Пустяк. Меня волновал только один факт. Тот, который не просто насторожил, а ввел в ступор. В транс. Заставил вспомнить все те дни с Евой. Визиты в больницу, прогулки по городу. Ее рассказы о жизни воспитанников интерната, о буднях, о болезни и даже о приемных родителях.

И ни одного упоминания жестокого прошлого…

— Вы что, не читали ее дело? И хотите еще, чтобы я отдала вам ребенка? — вздергивает тонкую бровь женщина и вместе с тем повышает голос.

— А лучше, чтобы она здесь была? В этом гадюшнике, где вы не даете лекарства и наказываете без причины?

— Выйдите отсюда немедленно! И будьте любезны больше в этом здании не появляться!

Достали. Она достала. Ева рассказывала, что происходит с непослушными детьми, в том числе и с ней. Вряд ли Римма Васильевна следит за ней, вряд ли специально опекает, чтобы ей не достался такой же опекун-маньяк. Сильно в этом сомневаюсь. Здесь должна быть другая причина.

Реальность накрывает огромной волной, а я пытаюсь выбраться из нее, как утопающий в море, пытаюсь придумать, как выкрутиться из всей этой ситуации.

Вместо того, чтобы все наладить, я лишь испортил. Усугубил и так шаткое положение. И что я скажу Еве? Она ведь ждет меня, знает, что хочу забрать ее отсюда, хоть напрямую мы этой темы не касались.

Она ждала, несмотря на горький опыт проживания в другой семье…

Почему Ева ничего не сказала про изнасилование? Лишь упомянула вскользь, что ее отдали обратно, но о насилии и речи не шло. Но это другое дело. А сейчас мне как-то надо объяснить ей всю ситуацию. Разрушить мечты. И свои, и ее…