Глава 26. Счастливые будни

В мире все изменчиво. Меняется погода, меняется природа. Листья деревьев со временем желтеют, коричневеют, а затем и вовсе опадают. На голые деревья ложится снег, тает вместе с весенним дождем. К началу мая листья снова распускаются, деревья радуют нас своей зеленью. И так по кругу. По определенно заданному жизненному циклу.

Но это не важно, ведь со временем меняется не только природа. Меняются люди. И я в том числе. Возможно, понимание, что жизнь бесповоротно изменилась благодаря одной детдомовской девчонке, не так быстро приходит в голову. Но сейчас оно стойко сидит внутри. Уверенно.

Никогда не чувствовал себя настолько живым, наполненным какой-то странной энергией. Даже в этот хмурый день, когда погода совсем не радует. Холод, слякоть, ветер.

А ведь примерно год назад и началась новая жизнь…

— Ну что, Олег Дмитриевич, прогресс есть, — произносит Эльвира Викторовна — та самая женщина, которая когда-то поставила страшный диагноз.

— Насколько?

— Ненамного, к сожалению. Шансы выросли на пару процентов, сейчас у вас вряд ли получится зачать ребенка. Придется еще пройти курс лечения.

Если честно, я пришел сюда только потому, что на этом настояла Ева. Мол, мое здоровье не шутки, вдруг какие-то изменения, груз ответственности сниму. Видимо, до полного «выздоровления» много времени должно пройти. Как там врачиха говорила? Несколько лет? Да срать я на них хотел.

Когда-то я перешагнул порог этого здания только ради того, чтобы доказать Яне способность к зачатию, а сейчас не нужно ничего доказывать. Заводить потомство я не спешу, Ева принимает меня таким, какой есть, да и вообще рано в ее возрасте думать о детях, сама недавно была ребенком с мыслями взрослого.

— Вот, Олег Дмитриевич, — женщина протягивает рецепт. — Все то же самое, что и раньше. Соблюдайте ЗОЖ, это повысит вероятность удачного зачатия.

Лучше бы сразу сказала, что ее нет. Она повысилась всего на два процента, судя по анализам, а это мало что значит. С тринадцати до пятнадцати. Если бы я был в состоянии оплодотворять яйцеклетки, то Яна уже ходила бы беременная, а у Евы проявились бы первые признаки. Но ни того, ни другого не наблюдалось.

— И не забывайте предохраняться, если не желаете…

— Да понял я!

— Вижу. А потом жены вот таких, как вы, на аборт ко мне приходят!

— Я все понял, Эльвира Викторовна, — лишний раз пытаюсь успокоить женщину, однако мы оба понимаем, что я ни хрена не послушаюсь.

Она лишь нахмурила тяжелые брови, а затем продолжила писать что-то в карточке. На этом и распрощались.

Кто-то сейчас скажет, что мы не вечные. Я часто слышу от знакомых, что дети — цветы жизни. Без них жизнь не так мила, не так прекрасна, в старости некому будет принести стакан воды, если не зачать вовремя. Но эти стервятники ошибаются. Вон Эдгар до сих пор не нашел постоянную женщину, а мне есть к кому обратиться. Кстати, за этим кем-то надо заехать.

Попадаю в пробку на Ярославке, подъезжаю только через полчаса после окончания пар. Отправляю сообщение о своем приезде, жду, когда выйдет Ева.

Скучал. Целый день без нее сплошное мучение, особенно в клинике на этих дурацких анализах. Сессия — она такая, всех заставляет нервничать, в том числе людей, не причастных к ней. Целым днями Ева либо учила материал, либо торчала в университете. Пока что ниже отлично в зачетке не стояло.

Смотрю на парадный выход, вижу знакомую фигурку в светлом пальто. На пустынном крыльце моя малышка появляется не одна, а с каким-то парнем в темной шапке. И он смотрит на нее снизу вверх из-за роста. Улыбается, как болван, которого по голове битой стукнули. Эй, придурок, какого хрена ты ее обнимаешь? Ну-ка лапы убрал! А ты зачем позволила себя лапать? Меня мало?

Желание подойти и отшвырнуть этого молокососа возросло в разы, я почти коснулся ручки двери, однако Ева уже бежала к машине, сияя медовыми глазами.

— Ну что, как поживает мой знаменитый художник? — спрашивает малышка, смахнув с макушки маленькие снежинки. — Закончил свою тайную картину?

Это она о «Хлое», которую я не хотел показывать кому-либо. Только Эдгару набросок год назад кидал, и то сомневаюсь, что он про него помнит.

— Это что за перец?

— Ты про Валеру? — она удивленно на меня уставилась. — Мой одногруппник. Я же рассказывала тебе, забыл?

Не забыл, что ты общаешься лишь с одним парнем из группы. Не забыл его имя, даже в социальных сетях у тебя в друзьях нашел и узнал его смазливую мордаху. Но разве мне стало легче?

— Почему этот друг лапает тебя?

— Ты чего, Олеж? — голос Евы становится серьезным, а через пару секунд на губах расплывается улыбка. — Погоди, ты что, ревнуешь?

— Нет! Просто если этот придурок будет тебя так тискать, я его по морде лица затискаю!

— Ревнуешь, ревнуешь! — воскликнула малышка и потянула меня за ворот пальто. Теперь наши лица близко, ее глаза тоже смеются, радужки светятся от… счастья, наверное. Только что счастливого в моей ревности? Хренов придурок лапал ее, когда это позволено лишь мне! Никто не имеет права ее обнимать вот так! Никто! — Блин, это так мило!

— Очень.

— Ну не бузи! — проводит холодной ладошкой по щетине. — Мы просто друзья. С Мишей мы так же общались, а он с другой встречался, и ничего страшного не произошло.

— Да конечно.

Эта ситуация откровенно злит. И тот нахал злит, и поведение Евы тоже. Неужели она не видит, как этот придурок стелется перед ней? И чего он, вообще, там делал? У них давно закончилась консультация, ни одного студента на лестнице не видно, кроме этих двоих…

— Хочешь, я не буду с ним общаться? — она уже не улыбается, смотрит внимательно с бронзовым блеском в больших глазах-блюдцах. Только у меня в голове другие мысли. Те, которые пытался заглушить некоторое время назад.

И сейчас глушу…

— Просто общайся поменьше.

— Ради тебя все что угодно.

Ее прохладные, покрасневшие на морозе губы касаются сначала щеки, затем моих губ, а я подхватываю эту игру, срывая нам обоим крышу к хренам. Держу Еву за затылок, чтобы не ускакала никуда и не прервала в самый неожиданный момент. Пересаживаю ее к себе на колени, точнее, она сама пересаживается, как только я дотягиваюсь до ее бедер. В платье пришла, в сапожках на каблуках. Оно задирается все выше, обнажая черную линию кружева…

Блядь! Тормози, Олег!

— Эй! — Ева возмущенно надувает губы.

— Дома, ладно?

— Зануда ты…

Этот зануда тебе жизнь спасает. Не дай бог кто-то увидит, беды не миновать. Тебя из универа могут исключить за секс на территории, а меня… загнобит общество за совращение малолетних. Хотя это меня мало беспокоит, когда рядом моя девочка.

После того как мы признались друг другу в любви, я ощутил какую-то легкость в душе. В наших телах. В сердцах. Проще как-то стало. Теперь я не просыпаюсь с чувством вины за свои гнилые мысли, не думаю, с кем бы заглушить стояк, представляя перед собой мою малышку.

А сердце наполняется каким-то странным ощущением, когда ее глаза светятся янтарным блеском, и когда губы растягиваются в теплой улыбке.

Первым делом едем в клинику. Еве тоже предстоял осмотр. Анализы такие же, без изменений, угрозы жизни нет. Приступов не было, но доктор настоятельно рекомендовала проходить обследование каждый месяц, чтобы быть начеку. Не знаю, к чему она это сказала, раз Ева в полном порядке, но слова я запомнил.

Мы заказали ужин в ресторане и поехали домой. Ева и так утомилась после похода по врачам и университета. Да и я устал. Переступаем порог дома и переодеваемся в домашнюю одежду. Я больше не зацикливаюсь на том, что нужно надеть футболку или майку, чтобы не смущать Еву, да и она больше не мучается с этим вопросом — стоит передо мной в одной рубашке, причем моей.

— Хочешь, покажу тебе кое-что? — интересуюсь, глядя на ее чуть уставшую мордашку.

— Давай.

На самом деле, я долго думал, показывать ей «Хлою» или нет. Заключительный слой вряд ли высох, но стоило нанести последний штрих, и я увидел в ней знакомые черты. Черты моей малышки. Чуть приподнятые уголки насыщенных алых губ, прямые брови вразлет. И блеск в карих глазах. Больше янтарно-золотистых. Сомневаюсь, что мне удалось передать правильный оттенок. У Евы они переменчивые. Шоколадные, когда злится, медовые, когда настроение на высоте, и янтарно-золотистые, когда лежит подо мной и сгорает от пылкой страсти.

Трудно было подобрать цвет, учитывая, что раньше там красовался болотный. Ведьминский.

Хотя и эти нельзя назвать ангельскими…

Они заколдовали меня и не отпускали на волю. А я и не пытался выбраться…

— Это я? — Ева удивленно смотрит на свой портрет.

— Это ты. Нравится?

— Она охренительная! — выкрикивает она довольно. — То есть я охренительная! У меня такие большие губы? А щеки? Там же прыщи должны быть. Неужели я так идеально выгляжу?

— Ты лучше, чем на картине, — шепчу на ухо, обняв свою малышку со спины. Она так часто дышит, руки слегка дрогнули, сердце быстро стучит. И у меня так же. В унисон.

Пытается притронуться пальцем, на нем тут же отпечатывается темно-шоколадный цвет. Краска почти высохла, картине Ева не навредила. Да и исправить это было бы легко.

— Могу еще попозировать! — довольно поворачивается в моих руках и кокетливо заглядывает в глаза. — Даже голышом.

Моя ненасытная. Ты попозируешь для меня обязательно, но обнаженной хочу видеть тебя в другом месте. Уж точно не в мастерской.

Подумать только, раньше я почти никого не пускал в мастерскую, даже Яна не всегда имела возможность навестить меня, а Еву впустил с первого прихода. Она не сильно мешала, совсем не отвлекала, разве что однажды, когда наши жизни изменились. Когда я почувствовал к ней нечто большее, чем желание заботиться. Моя маленькая муза, мое вдохновение, моя женщина, без которой уже не представляю свои будни.

Она прекрасна. Моя Ева. А я Адам, согрешивший с ней. И главное, я об этом ни разу не пожалел.

— Ну что, кушать? — спрашиваю ее, неохотно оторвавшись от сладких губ.

— Знаешь… — тянет она. — Я хочу попробовать кое-что… с тобой, — робко шепчет Ева в ответ, глядя в пол.

Так невинно смотрится эта картина, учитывая, что Ева сейчас в моей рубашке, не застегнутой ни на одну пуговицу. Она открывает чуть торчащие соски, плоский живот и сексуально манящую ложбинку между грудей.

Внезапно Ева садится на колени и…

— Стой, не надо.

— Олег, я хочу… — она глядит из-под пушистых ресниц своими невинным глазками. Умоляя. Не стал говорить, что когда-то давно, казалось, в прошлой жизни, представлял эту картину точь-в-точь, как она сейчас выглядит. И сейчас она воплощается в явь.

Малышка стягивает с меня штаны вместе с трусами и во все глаза смотрит в пах. На твердый половой орган, на дорожку волос, тянущуюся от пупка. Неуверенно берет его в маленькую ладошку, а потом, прикрыв глаза, касается его губами. Языком. Вбирает в свой сладкий ротик. Со стоном наслаждения. Или он из моих губ вылетел?

Целует периодически живот короткими влажными прикосновениями, снова уделяет внимание моему половому органу. Пальчиком очерчивает какие-то узоры на животе, оставляя на моей коже темные разводы.

Блядь! Не думал, что обычный минет сможет так меня возбудить. Но дело не только в нем. В движениях моей девочки, в том, как она наслаждается процессом. Как и я. Периодически смахивает длинные волосы с плеч, а мне так хочется намотать их на кулак, но не делаю этого — не буду пугать свою девочку.

— Тебе нравится? — спрашивает, заглядывая невинными глазами куда-то вглубь меня. Дальше, чем глаза.

— Не останавливайся.

И она не останавливается ни на секунду. Трахает меня своими губками. Двигается вперед и назад. Медленно, немного неопытно. Но и этого достаточно для того, чтобы сорваться окончательно и бесповоротно.

— Вставай! — отодвигаю мою девочку, резко приподнимаю ее за бедра и опускаю на стол. Сметаю резким взмахом руки все, что на нем. Разбавители, краски, масло, кисти, коллекция мастихинов — все летит на пол, оставляя следы на моей коже, а затем и на коже моей малышки. Сине-зеленые. Но нам было уже плевать, когда и как успели вляпаться в краску, что вещи скоро станут абсолютно грязными, а пятна трудно оттираемыми.

Губы сами находят друг друга, впиваются страстным поцелуем, языки сплетаются в жарком танце.

Слышу треск ткани. Евина рубашка превращается в клочья, зато открывает прекрасный вид на обнаженное тело с сине-зелеными разводами на бедрах, животе, груди. Там, где моя рука оставляла след.

— Ты войдешь? — спрашивает Ева, разводя свои длинные ножки шире.

— Войду. Медленно. Чтобы ты знала, как я тебя хочу.

Обнаженная, красивая, с искрящимися золотом глазами. Порочными. Я не выполнил свое обещание. Не выдержал. Вошел сразу резко. Жестко. И задвигался не останавливаясь.

— Еще… еще…

Ева так сладко стонет. Все громче и громче. В такт моим толчкам. Царапает спину, плечи, руки, впивается своими губами в мои, крепко сжимая шею. Безумие. Сумасшествие. С ней. Всегда.

— А-ах! — достигает пика с оглушающим стоном, выгибаясь в моих объятиях. Я догоняю свою малышку через пару минут.

Ноги еле держат, а руки впились в ее белые бедра, на которых останутся мои следы.

— Люблю тебя, — шепчет, опустив мою голову к своей груди. Слышу, как быстро-быстро бьется девичье сердечко, готовое вот-вот выпрыгнуть из грудной клетки. И мое готово. От этих слов, не требующих никакого объяснения.

— Люблю, — шепчу в ответ, поцеловав левую грудь как раз в том месте, где четче слышится сердцебиение.

Казалось, счастью нет предела и сейчас нам никто не нужен. Только мы. Улыбаюсь как дурак, стараясь успокоить удары сердца, но знаю, что это бесполезно. Не все сразу. Не с ней.

Наше безумие внезапно прерывает телефонный звонок.

— Да! — рявкаю в трубку, наблюдая, как моя расслабленная малышка стреляет любопытно-игривым взглядом, робко прикрывая грудь ладошкой.

— Ты куда пропал, брат? Звоню-звоню, а ты недоступен! — звучит в ответ обеспокоенный голос Эдгара.

— Никуда. Что-то случилось?

— Еще как случилось! Яна…

— Стоп! — тут же перебиваю друга. — Ты обещал ничего о ней не рассказывать, — припоминаю наш недавний разговор, когда мы с Евой вернулись из Франции.

— Уверен? Тебе будет интересно.

Снова смотрю на свою любопытную малышку, окидываю взглядом ее хрупкую фигурку, стройные ножки, скрещенные на коленях, сочные губы, которые она временами покусывает. Соблазнительно. Они еще больше краснеют, по центру образовывается маленькая багровая капелька, которую так хочется слизать языком.

Какие же двоякие чувства она вызывает…

— Абсолютно.

Ни капли не жалею о своем ответе, ведь меня ждет прекрасное будущее, запечатленное в этих похотливых янтарных глазах.

— Хорошо. Как там наша воспитанница? Или ее можно называть твоей д…

— Перестань! Никак ее не надо называть, и говорить никому не стоит! — срываюсь в трубку. Ева тут же посерьезнела.

— Боишься, что в педофилы запишут?

— Просто помалкивай.

— Ладно. Принцессе привет и чмок от меня.

— Я тебе чмокну, блядь!

Слышу, как моя девочка тихо смеется.

— Не ревнуй, на нее покушаться не буду. Кстати, Сантьяго хочет снова устроить совместную выставку. Тобой заинтересовались на Западе, расширяться предлагают. Что на это скажешь?

— Ева учится, не сейчас, по крайней мере.

— А перевести ее нельзя?

Неплохая идея, только…

— Она язык не знает. Как там адаптируется?

— А я всегда говорил, что влюбленные дураки!

— Эдгар, блядь!

— Все, бывай! Потом созвонимся.

Настроение испортил, друг, называется. На хрена звонил? Чтобы напомнить о Яне? Она мне больше не нужна, как я был ей не нужен год назад. Так что черт с ней. А предложение из Америки… Думаю, можно что-то придумать. Но не сейчас.

— Ты чего загрузился? — Ева отвлекает меня от раздумий.

— Ничего, все в порядке, — подхожу к своей малышке, опираясь руками по обе стороны от стола. Жидкости на полу разлиты, тюбики валяются в дальних уголках мастерской. Хорошо, что по пути к Еве на мастихины не наступил. — Чего желает моя девочка?

— Тебя. Всего, — она резко прижимает меня к себе, впиваясь губами в шею. Ненасытная.

— Нам завтра рано вставать.

— Переживу одну бессонную ночь.

Когда я был так счастлив? Никогда? Когда чувствовал, как сильно щемило сердце? Никогда. Когда хотел провести с человеком двадцать четыре часа в сутки? Никогда.

Теперь хочу видеть ее вечно. Как она смотрит, куда смотрит, что читает, чем дышит. О чем думает. Как параноик. Как наркозависимый. Где-то я читал, что любовь — наркотик, и считал, что подобное сравнение похоже на бред сумасшедшего. Теперь я готов с этим согласиться.

— Ай! Спина чешется, — Ева пытается рукой достать до лопатки, но получается не особо удачно.

— Давай я.

Нежно провожу ногтями вдоль спины. Снизу вверх и обратно. Останавливаюсь, когда нащупываю руками ее шрамы. Те, что она показывала будто бы сто лет назад. Которые ей оставили в прошлой жизни.

Стоит задуматься о том, что же тогда с ней произошло. Что она чувствовала. Плакала ли. Звала ли на помощь. Ей совсем немного было, девчонка мелкая. Сука!

— Тебе было больно? — вылетает вопрос на автомате.

— Мне всегда было больно, Олеж, — отвечает, глубоко выдохнув воздух мне на плечо. — На самом деле, я думала, что вся жизнь боль, привыкла к ней, но ты доказал, что это не так.

Замечаю, как глаза начинают темнеть, даже когда она опускает их к ногам. Между нами тишина. Недолгая, но столь ощутимая, что кажется, ее можно потрогать руками.

— Эдгар назвал меня педофилом, — говорю как бы невзначай.

— Ты не педофил. Ты мой мужчина. Только мой!

Она лихорадочно касается меня своими ладонями. Трогает руки, плечи, обнаженную грудь. Проводит вниз по шраму между кубиками пресса. Берет правую ладонь в свою. Рассматривает иероглифы на костяшках так, словно впервые видит. Гладит их.

И тихо шепчет:

— Спасибо.

— За что? — недоумеваю я.

— За то, что появился в моей жизни.

Это тебе спасибо. Спасибо, что открыла эту удивительную сторону жизни, что позволила мне страдать, а затем возродиться заново. За то, что влюбила в себя и сделала счастливым. До сих пор делаешь, когда не смотришь на меня такими грустными омутами.

Когда-то ты свалилась на меня, как снег на голову, перевернула жизнь наизнанку, и, как оказалось, в этой изнаночной стороне гораздо комфортнее и лучше, чем снаружи.

Хватаю свою девочку за затылок, фиксируя его, и подаюсь вперед. Сжимаю ее нежное лицо, терзаю сладкие губки. Такие вкусные. Наш поцелуй сам по себе вкусный. Отвечает робко, немного непонимающе, затем смелее. Еще смелее. И вот инициативу уже перехватывает. Моя. Моя. Моя…

Все это в прошлом. Ты больше не будешь страдать. Никогда. Клянусь.

— Ну что, в душ? — интересуется она довольно.

— В душ.

Но мы не успеваем двинуться с места, как в дверь раздается звонок…