Глава 38. Это конец
«Если хочешь идти — иди, если хочешь забыть — забудь.
Только знай, что в конце пути ничего уже не вернуть». (с)
Филипп Киркоров — «Снег»
— Не расстраивайся так, — произнес в повисшей тишине Эдгар, паркуясь около моего дома.
Это первое, что он сказал, когда мы покинули здание суда. Первые слова, произнесенные после оглашения приговора, навсегда разрушившего мою жизнь. Нет больше прошлого, будущего. Только настоящее, разбивающее тебя на осколки.
Арнольд Викторович — тот самый адвокат, который договаривался о приговоре для Евы, попытался помочь и сейчас. Считался акулой своего дела, и это его первый проигрыш. Как и мой. Я не смог заявить права на сына, не смог доказать отцовство. Не рассчитал силы.
Когда объявили отрицательный анализ ДНК, я чуть с ума не сошел. Помню, как когда-то давно сдавал его при Яне, помню положительный результат, но его даже не приняли к рассмотрению. А повторный анализ через судебную экспертизу оказался ложным. Я верил в нашу победу до последнего. До той самой секунды, когда объявили приговор.
После него меня не стало. Ни воспоминаний, связанных с Марком, ни надежд. Я даже начал сомневаться, что это вообще мой сын, однако слова Яны после суда расставили все по своим местам.
— Будешь знать, как мне угрожать! — прошипела она.
— Сука.
— Я все слышала, дорогой, — произнесла ласковым голосом. — Извини, мне пора, самолет ждать не будет.
И ушла с победной улыбкой на лице, виляя бедрами туда-сюда. А когда-то я с этой женщиной под одной крышей жил, хотел семью создать.
Сука!
Уже сегодня она улетит с моим сыном на другой материк, лишив меня возможности наблюдать за его взрослением.
— Все будет в порядке, мы вернем Марка, — Эдгар вновь вытаскивает меня из воспоминаний.
— Ты серьезно? — выкрикиваю во всю мощь своего голоса. — Эта дрянь у меня сына отняла! Как я его увижу?
— Приедете вместе с Евой, как только закончится условный срок.
— А сейчас что делать? Хуи пинать? — смотрю на друга, который весь процесс оставался серьезным. Да и Арнольд Викторович с таким же фейсом на суде ходил, речи толкал. Но это ни хрена не помогло.
— Олег, успокойся, — Эдгар кладет руку на плечо. — Тебе нужно успокоиться и подать апелляцию. Арни все решит, ты же знаешь.
Ага, знаю. Сегодня уже все решил. От души решил, блядь! Хотя вчера уверял в победе. Сомневаюсь, что он вообще со мной связываться будет после единственного проигрыша в карьере.
Может, Эдгар прав, и мне надо успокоиться. Может, нужно подумать на трезвую голову, прежде чем предпринимать какие-то действия. Так много «может», которые разнятся с поступками, с мыслями о том, что Яну хочется задушить всеми силами.
Когда захожу в квартиру, первым делом натыкаюсь на два чемодана, стоящих в прихожей. Темные, объемные. Ощущение, что набивали силком. Только не говорите, что у меня появились неожиданные родственники в Мухосранске, положившие глаз на мое состояние.
— Ева?
На мой позыв никто не откликается. Странно. Говорила, что будет целый день дома. Я предупредил, что якобы займусь подготовкой к выставке в галерее, не сказал о суде. Незачем моей малышке расстраиваться почем зря. Сам разберусь. Она успокоит меня, как всегда, а я прижму ее хрупкое тело к себе и никогда не отпущу.
Застаю свою девочку в гостиной на диване. Поднимает на меня серьезные глаза, в которых пропал естественный блеск золотистого металла, встает со своего места и подходит ко мне почти вплотную. Не сразу замечаю в ее маленьких ладошках папку-конверт.
— Тебе нужно быть с сыном, — протягивает мне конверт. Внутри нахожу американскую визу, свой загран и билеты. Не понял?
— Откуда ты…
— Я слышала твой разговор с Эдгаром.
Глаза строгие. Решительные. Совсем темные. И губы поджаты, словно боится что-то лишнее сказать. Не видел ее настолько серьезной, настолько шагающей напролом.
«Тебе нужно быть с сыном».
Эти слова стучат в голове набатом. Вроде бы смысл и дураку понятен, но я нарочно хочу притвориться этим самым дураком, чтобы не задумываться о последствиях.
Чтобы не осознать в один прекрасный миг, что ее документов в той папке нет и не будет…
— Ты уедешь, а я останусь здесь. Мы не сможем быть вместе, — произносит она холодным голосом, бьет им в грудь, наносит раны поверх существующих, полученных в зале суда не так давно.
— Поехали со мной, — беру ее лицо в свои руки, заглядываю в красивые глаза. Родные. Любимые. Хочу увидеть тот самый озорной блеск, которым любовался когда-то, хочу, чтобы она улыбнулась и кивнула в знак согласия.
Но этого не происходит…
— Ты же знаешь, у меня не получится уехать из-за срока, а ты не сможешь жить вдали от сына.
— А как же мы?
— Я всегда буду любить тебя, Олежа, как бы далеко ты ни находился.
Тонкая нитка между нами обрывается. Мгновенно. Громко, словно шарик лопнул. Этой ниткой была надежда, которая только что умерла. Говорят, она умирает последней. Так и есть.
Она покинула меня вместе с душой, разорванной на части. Сначала Яна с приговором купленного судьи, теперь Ева, посылающая меня к сыну. Вряд ли она сейчас понимает, как сильно рвет мне сердце, как растаптывает меня. Наверное, на ее месте я поступил бы так же, но…
Блядь, я не хочу ее бросать! Не хочу уезжать и даже представлять, как буду жить без своей девочки! Как буду просыпаться один в постели и с каждым днем осознавать, что она никогда больше не улыбнется мне, никогда не приготовит завтрак и никогда не произнесет ласковым, но все еще сонным голоском:
«Я люблю тебя, Олежа».
— Я никуда не уеду без…
— Тише, — кладет палец на мои губы. — Послушай, тебе так будет легче. Через три часа рейс, тебя ждет сложный перелет. И ты полетишь, потому что хочешь видеть, как растет твой ребенок, — говорит она вкрадчиво. — Только перед отъездом сделай одолжение.
— Какое? — интересуюсь практически шепотом.
— Поцелуй меня на прощание. Как в первый раз…
Не жду, когда она возьмет инициативу, как в первый раз, не жду, когда ее губы разомкнутся, чтобы принять меня. Беру все в свои руки: сам сжимаю малышку в своих объятьях, сам задираю подбородок и сам касаюсь ее сладких губ. Вишневых, как всегда. За месяцы наших отношений они не сменили вкуса, пухлости, мягкости.
Движений, сносящих крышу…
Когда-то она заставила сойти с ума, заставила переступить черту между нами. Втянула меня в эти отношения и подарила незабываемые чувства. Любовь.
А сейчас она забирает их, дав последнюю возможность насладиться ими.
Рвано оставляю поцелуи на ее лице. Вдыхаю неповторимый аромат, пытаюсь насытиться им, запомнить, словно больше никогда не вдохну его. Хотя не словно, это действительно в последний раз. Неизвестно, когда наши пути вновь пересекутся и случится ли это в принципе.
Целую ее. Снова и снова целую любимые губы, сжимаю в объятьях любимое тело. Красивое. Хрупкое. Желанное. До боли в груди любимое.
Одежда тут же рвется, сбрасывается на пол. Лишь обнаженная плоть имеет смысл. Лишь наши тела, сплетенные друг с другом. Как в первый раз, рассматриваю ее аккуратную девичью фигурку. Каждый изгиб, каждую черточку, родинку, твердые вершинки груди, гладкую после удаления шрамов спину. Как в первый раз, изучаю ее округлости, сжимаю их.
Заваливаю Еву на диван, не прекращая целовать ее губы. Дыхание сбито, сердце готово выпрыгнуть из груди. Ее всхлипы раздаются в ответ на мои действия. Легкие, едва различимые. Шепот, ласкающий ухо.
И протяжный стон, когда вхожу в нее…
Двигаюсь туда-сюда, толкаюсь в нее, набирая скорость. Она красивая. Моя малышка красивая. С разбросанными в разные стороны темными прядями волос, с закатившимися медовыми глазами. И полными губами, которые она периодически прикусывает.
Любимая. Моя любимая девочка. Ты лучшее, что случилось со мной за всю жизнь.
Не могу ею насытиться, не могу остановиться, но понимаю, что ей будет хуже. После моего ухода, после этого невероятного марафона. Последнего. Еще пара толчков, и Ева сжимает меня изнутри, извиваясь подо мной. Я догоняю через несколько секунд, завалившись на нее. Держусь локтями, чтобы не раздавить ее, слышу прерывистое дыхание около уха и чувствую тонкие пальцы на своих плечах, которые наверняка оставили отметины.
Хочется помолчать. Просто держать мою девочку в объятьях и ничего не говорить. Насладиться последними минутами. Потому что иного выбора нет. Его не будет. Я не в состоянии больше бороться, а Ева не в силах видеть меня беспомощным слабаком. Она решила все за нас. И я бы ругался, скандалил, тряс ее и говорил, что наше расставание не выход, что мы сможем встретиться через два года.
Но кто-то в нашем союзе всегда был мудрее и просчитывал на несколько шагов вперед. Как вы понимаете, сейчас это не я.
— Я собрала твои вещи, — прерывает она тишину, когда наши дыхания более-менее восстановились. Не двигается. Так же лежит подо мной и гладит спину.
— Я не смогу без тебя, — разочарованно шепчу на ухо.
— Мы справимся. Я тоже перееду, буду жить своей жизнью.
— Обещай, что, если понадобится помощь, ты обязательно позвонишь.
— Хорошо, — отвечает спустя долгие секунды молчания.
И я прекрасно знал, что этого никогда не случится. Не позвонит, не сообщит о себе. Не позволит. Потому ей будет больно. Мне будет больно. В глубине души надеялся услышать ее медовый голосок еще не раз.
Но в ближайшее время это не произойдет…
Сборы слишком быстрые. До рейса осталось не так много времени. Успеваю лишь ополоснуться в душе, надеть чистую одежду и уйти. Уйти навсегда. Без прощания. Когда я вышел из гардеробной, Евы уже не было на горизонте. Не знаю, где именно она находилась, — в комнате или в гостиной.
Я не обернулся, а она не выбежала, чтобы обнять в последний раз.
Когда беру чемоданы и покидаю квартиру, слышу из-за входной двери сильный грохот. Впервые в жизни не влетаю в квартиру, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Потому что от моего возвращения будет гораздо больнее…