Глава 39. Без тебя

Около года спустя

— Вечером заберешь Марка из яслей? Я не успею, — кричит Яна у входной двери.

— О’кей.

— Держи тогда, — она отдает Марка на руки. — Слушайся папу.

— Да! — радостно восклицает малыш. Совсем вырос, стал похож на Яну и немного на меня. Волосы такого же цвета, и тяга к рисованию появилась. Скоро все стены в доме перерисует.

Стандартный вопрос, который она задает каждое утро: “Заберешь сына? У меня на работе завал”. А я не отказываюсь. Вообще в последнее время превратился в настоящего подкаблучника, как заметил мой друг. Недавно выставка прошла, я побил рекорд по продажам и антуражу, а на лице не появилось ни единой эмоции.

— Пока-пока, — Яна машет рукой и ждет, когда сын помашет в ответ, но, не дождавшись, заходит в лифт, не попрощавшись со мной.

Яна никогда не спрашивала, в чем дело, она просто находилась рядом. Не задавала лишних вопросов, не интересовалась настроением. Знала, чуть что, и я пошлю ее прямо при ребенке. Нервы на пределе, а выплеснуть их некуда, кроме картин.

Живем под одной крышей, в одном помещении с ребенком. Нашли шикарный пентхаус в центре Нью-Йорка, обставили по последнему писку моды, теперь проводим обычные будни обычных родителей. Яна почти все время на работе, а я — в мастерской. Иногда Марк сидит со мной и рисует на маленьком мольберте, но чаще всего я один. Люблю одиночество, именно оно спасает в последнее время от самоистязания. От воспоминаний. От мыслей о будущем, которому не суждено стать реальностью.

Нащупываю в кармане половину сердца, того самого, подаренного Евой на мой тридцать третий день рождения. Сжимаю в руках, кручу, грани разреза впиваются в кожу, принося легкую боль. Не показывал ни Яне, ни Марку. Это только мое. Личное.

— Па, а кто это? — Марк тычет пальцем на сохнущую картину в мастерской.

Картина похожа на «Хлою», но не такая натуралистическая. Более размазанная, цвета перемешаны между собой, темные оттенки доминируют, вместо ярких и контрастных. Но все же абстракцией вряд ли это можно было назвать, скорее портрет.

Ее портрет.

Тот же блеск в глазах, та же форма губ, те же чуть пухлые щечки, придававшие ей невинности. Я так старательно пытался передать ее черты, чтобы не забыть образ моей девочки.

Результат внезапного вдохновения, двух бокалов виски и воспоминаний, связанных лишь с одним человеком. Они мелькали изо дня в день, прокручивались то моментами, то целыми событиями. И хорошими, и до боли печальными.

— Это девушка, — отвечаю, глядя в малахитовые глаза сына.

— Она класивая. Как мама.

Не буду скрывать, это правда. Они чем-то похожи с Яной, но отдаленно. Только некоторыми чертами лица, а так они абсолютно разные…

— Конечно, как мама, — глажу сына по светлой шевелюре. — Тебе пора в садик.

Недавно Марк заговорил, что удивительно для годовалого ребенка. Четко выговаривает почти все слова. Умник. Весь в меня.

— Па, а если я пойду в садик, ты больсе не будешь глустить?

Зависаю на этом вопросе. Да, иногда дети могут застать родителей врасплох в самый неподходящий момент. Именно он и настал.

— Не буду.

На этом мы закончили. Отвожу Марка в садик, пешком прогуливаясь по заполненным народом улицам Нью-Йорка, и возвращаюсь обратно домой. Встаю около окна, выходящего на Центральный парк, и вспоминаю, как однажды Ева подлетела ко мне с протянутым телефоном и сказала, что после прожитого миллиарда секунд жизнь меняется. Тогда я пообещал, что между нами ничего не изменится. Что мы всегда будем вместе.

И слов своих не сдержал…

За все это время не было и дня, чтобы я не вспоминал мою малышку. Постоянно спрашивал себя, как она? Чем занимается? Пережила ли разрыв? Лично мне оказалось очень тяжело. Я не жил. Существовал. Только проведенное с сыном время заставляло меня забыться. Ненадолго.

Ева когда-то говорила, что с сыном будет лучше, но она ошиблась.

Знаете, сама ситуация странная, моя жизнь стала странной. Несколько лет назад я мечтал проводить дни именно так. Хотел жениться на Яне, завести семью, воспитывать сына. Представлял себя идеальным отцом. И сейчас я отец хорошего умного мальчика, живу вместе с Яной под одной крышей. Мое желание исполнилось. Только я все равно несчастен. Желания стали другими. Прошлое отошло в сторону, уступая место чему-то большему, чем яркая Яна и крошечный малыш.

Моей девочке, которая изменила жизнь.

Ее нет. И не будет.

Мы потерялись.

Однажды я пытался найти ее. Возвращался в нашу квартиру, опрашивал знакомых, подключил Эдгара. Узнал только, что снова взяла академический отпуск, съехала из квартиры и снимала каждый месяц деньги со счета, который я периодически пополнял. И кодировался он в одном месте — в Магадане. Сомнительно, не правда ли?

Евы нет ни в соцсетях, ни в жизни. Словно испарилась раз и навсегда, однако я чувствовал, что она где-то живет, где ходит своими аккуратными ножками в кедах и радуется каждому дню.

А я так и остался в прошлом…

Именно Эдгар однажды вытащил меня из старой квартиры, в которой как-то провел больше суток, хотя обещал зайти всего на пару минут. Вытаскивал из пропасти, приводил в порядок и отправлял обратно к Яне. Странно, конечно, но она переживала, когда я не отвечал на звонки, писала сообщения, что Марк волнуется и скучает по папе. Я нужен ему. Я нужен сыну.

Размышления прерывает звонок с неизвестного номера.

— Олег Дмитриевич? — спрашивает женский, смутно знакомый голос на русском. Отвык уже слышать родную речь.

— Слушаю.

— Вас беспокоит Эльвира Викторовна. Если помните, вы когда-то проходили лечение в нашей клинике.

Еще бы не помнить. Благодаря вам, дорогая Эльвира Викторовна, я заделал двух детей двум разным женщинам.

— Конечно помню, — стараюсь говорить спокойно, но внутри все напрягается от странного звонка.

— Ваша подопечная сейчас находится в больнице. Она в тяжелом состоянии. Просила позвонить вам.

Какая подопечная? Это первый вопрос, который проносится в голове, и только потом, спустя долгие секунды, в душе появляется та самая надежда на будущее. Надежда на то, что я нашел ее. Ева. Моя Ева…

Но надежда обрывается на словах о тяжелом состоянии. Как? Что с ней? С сердцем плохо? Почему не сообщила? Почему не попросила о помощи? И что, черт возьми, у меня на линии делает Эльвира Викторовна, а не врач-кардиолог?

— Сколько она еще протянет? — голос тут же твердеет.

— Операция назначена на завтрашнее утро, остальное зависит от исхода. Вам лучше…

— Я прилечу.

Не слушаю, что там еще говорит врачиха, а первым делом заказываю билет до Москвы, такси, пишу сообщение Яне, чтобы забрала Марка сама, не вдаваясь в детали. Ближайший рейс через два часа. Плевать на вещи — в Москве докуплю. Главное, успеть к моей малышке. Яна пытается дозвониться до меня, Эдгар, еще какие-то звонки приходят на телефон, но я ставлю беззвучный режим и лечу к своей цели.

Девять мучительных часов перелета сижу и не могу сосредоточиться хоть на чем-то. Внутри все трясется от страха не успеть. Опоздать. Не увидеть мою девочку после стольких месяцев разлуки. Время не бежит быстро, как должно быть по закону жанра. Оно сжирает дотла, заставляет придумать множество исходов событий в каких-нибудь параллельных Вселенных. Мысленно тороплю всех кого можно, и Вселенная меня в какой-то момент слышит.

Восемь часовых поясов вперед, и я уже в Москве. За окном темно, в моей душе тоже темно. Точнее, смутно. Что с моей девочкой? Что-то с сердцем? Почему ей делают операцию в центре планирования беременности? Ладно, хрен с этими вопросами — в глубине души не могу не радоваться предстоящей встрече с моей девочкой.

Но увижу ли я ту самую малышку, которую когда-то оставил в своей квартире?

Адрес той клиники наизусть не помню, но интернет подсказывает таксисту, куда точно нужно ехать, а дорогу к кабинету восстанавливаю в памяти, когда захожу в холл. В клинике почти никого нет, свет горит лишь в одном кабинете.

— Добрый вечер, — постучавшись, вхожу в кабинет к Эльвире Викторовне. Она вальяжно восседает за большим столом из темного дерева, но ее уставший взгляд ясно дает понять, что явился я вовремя.

— И вам не хворать, Олег Викторович, — тяжело вздыхает женщина. — Не думала, что у меня такие проблемные пациенты.

— Где Ева? — пропускаю фразу врачихи мимо ушей.

— В палате, спит. Недавно проверяла. Спрашивала о вас, кстати, ждала.

— Насколько ее состояние тяжелое?

— Все зависит от исхода завтрашней операции. Если повезет, с ней все будет отлично.

— К ней можно зайти? — спрашиваю с надеждой в голосе.

— Если она проснулась, можете заглянуть, но лучше не будите. Ей нужны силы.

Ничего. Я и на сонную мордашку посмотрю. Буду охранять ее до операции. Буду спать рядом, убирать волосы с ее красивого лица, наблюдать за ее ровным дыханием, за чуть подрагивающими во сне ресницами и за сморщенным носиком, если приснится кошмар.

Буду оберегать, пока не проснется.

Ева действительно спит. В комфортной палате, с телевизором, холодильником и едой. Теперь знаю, куда мои деньги пошли.

Она почти не изменилась. Те же струящиеся темные волосы, те же пухлые щечки и полные расслабленные губы. Потрескавшиеся немного. Однако все уходит на второй план, когда замечаю выпирающий из-под одеяла живот.

Она что, беременна? Когда успела? Если посчитать по сроку нашего расставания, то предположительно отцом могу быть…

— Олег… — шепчет Ева, потихоньку открывая глаза. Еле-еле дотягивается до ночника, и ее лицо тут же озаряется тусклым светом. Не только лицо. Глаза. Они загораются, как лампочки, которые долгое время не включали. — Ты вернулся…

— Почему ты не сказала? — тут же спрашиваю, усаживаясь на кровать рядом с ней и взяв ее ладонь в свою. Прохладную, тонкую. Пытаюсь согреть, но, кажется, что это бесполезно.

Взгляд. Такой родной и такой лучистый, моментально меняется. Становится более серьезным, из него пропадают искры, а полные губы чисто вишневого цвета сжимаются в тонкую ниточку.

— У тебя семья, я не хотела обременять и…

— Он мой? — спрашиваю скорее для формальности, нежели ради ответа.

— Да.

— Тогда о каком обременении идет речь, а? — наклоняюсь к ней близко-близко. Вдыхаю любимый аромат вишни с примесью медикаментов. Он искажает запах моей девочки. Но это недолго, правда?

— Прости, я… — вижу, как на большие глаза набегают слезы.

— Тише, тише, тебе нельзя волноваться.

Не спрашивая разрешения, ложусь рядом с ней и прижимаю такое родное, но увеличившееся тело любимой. Да, она до сих пор остается самой желанной женщиной на земле, самой любимой. И мои чувства никогда не угаснут, даже если пройдут миллиарды секунд.

— Я… я думала, что справлюсь, что смогу существовать без тебя. Я такая слабая, Олег, такая слабая. Сдалась при первом же риске…

— Риске чего?

— Смерти, — шепчет она. — Не хотела уходить не попрощавшись.

Голос серьезен. Сосредоточен, как никогда ранее, будто действительно верит в летальный исход. Ну уж нет! Не позволю этому случиться. Позову самых лучших врачей, сделаю все, что нужно, но не дам ей уйти от меня. Сейчас.

Вместе с нашим ребенком…

— А теперь посмотри на меня, — поднимаю ее голову, заставляю посмотреть в глаза. Сам чувствую, как организм наполняется яростью от этих слов. От мыслей. — Ты будешь жить ради меня, ради нашего ребенка. Слышишь? Ты должна выжить! — произношу последнюю фразу по слогам.

— А как же твой сын? Как же Яна?

Откуда она узнала, что теперь мы живем вместе? Да, я простил ей суд и принудительное расставание с любимой, но не рассказывал о наших отношениях никому.

— Подождут. Я найду выход, посольство перепотрошу, мир переверну, но тебя больше не брошу!

— Я… — шепчет моя малышка, едва размыкая сухие губы, — я так скучала…

— И я скучал, — касаюсь губами ее рта, ощущая любимый аромат вишни, но затем быстро отстраняюсь и задаю главный вопрос: — Кто?

И она тихо, ударив меня в самое сердце новостью, произносит:

— Ева…

Мне так много хочется рассказать ей, расспросить. О ее жизни, о беременности, о том, как прошли эти гребаные девять месяцев без меня. Потому что мне было очень хреново все это время. Но малышка предпочла помолчать, обнимая меня за талию. Ее голова лежит как раз на татуировке. Недавно сделанной на груди, а когда ее предплечье обнажилось, увидел татуировку у нее. Цепочка из множества четко прорисованных звеньев. Та самая, которую она рисовала когда-то у меня на животе, только аккуратнее, изящнее и тоньше. Почти незаметная, если не приглядываться.

Через несколько минут тишины и гармонии засыпаем в объятиях друг друга, чувствуя родные тела. Родные души. И успокоение, наступившее именно сейчас. В момент воссоединения с любимой.

Однако просыпаюсь я в полном одиночестве. Ни ее аромата, ни тепла, ни вещей.