ГЛАВА 12

Море штормило вот уже три дня. Волны перестали заливать стены замка, но, все равно, подбирались к нему вплотную, делая нас с Сериной вынужденными затворницами. Все наши прогулки сводились к недлительному созерцанию бушующей стихии. Почти всегда компанию нам составлял Кристофер, и тогда мы втроем молча взирали на море. Говорить не хотелось, море словно заражало нас своей суровостью.

   Иногда мне нестерпимо хотелось вырваться из клетки, почувствовать себя свободной, какой я, по сути, и была, но покидать территорию замка без разрешения герцога никому не дозволялось. И возможно, я бы закрыла глаза на этот запрет, потому что не считала себя его собственностью. Но миновать горный туннель можно было только верхом, а я была отвратительной наездницей и вообще боялась лошадей. Серина же так и вовсе не умела держаться в седле по той простой причине, что ее этому никто не учил. И пусть за горами простиралось лишь поле, я о нем мечтала, как о символе воли и простора.

   Никогда не думала, что море может не только радовать глаз, а и приносить уныние. Оно мне казалось великим магом, управляющим душами людей, что вынуждены жить рядом. Ведь я понимала, что с окончанием шторма и мое настроение значительно улучшится, что печаль и тоска уйдут, как только перестанет вспениваться водная поверхность. А вот малышка Серина со мной не соглашалась. Больших трудов мне стоило увести ее под крышу замка, когда обе мы уже изрядно намокали от морских брызг. Ее стихия завораживала, наполняла бодростью, и в этом мне виделось что-то зловещее.

   Герцог Хопс и граф Доусон каждый день покидали замок еще до обеда и возвращались только к ужину. Меня это вполне устраивало, исключая возможность даже случайной встречи с другом герцога. С каждым днем он становился мне все более неприятным.

   Кларисса почти не покидала своих покоев, страдая, как по секрету поделилась со мной Кити, от жесточайшей мигрени. Сдается мне, что так она оправдывала собственную лень, желание подольше поваляться в постели и скуку от невозможности блистать в обществе. Да и ее мигрень волшебным образом проходила к вечеру, когда она спускалась к ужину, каждый раз в новом платье, с явным намерением покорить сердце герцога на этот раз уж непременно. Впрочем, ни она, ни ее братец меня бы не интересовали и вовсе, если бы я все время на вспоминала подслушанный разговор. Именно он заставлял меня тайком за ними наблюдать, но ничего необычного не происходило, и постепенно я успокоилась.

   Лишь одно событие, свидетельницей которого я становилась каждый день, неизменно привносило радость в мою жизнь, скрашивая всю ту серость, что порождал в ней шторм. Герцог Хопс сдержал слово и приступил к занятиям с Сериной. Проводить их было решено в зеркальном зале, который, по всей видимости, служил для устроения балов. Но со слов тетушки Пэм я знала, что таковые в замке не устраивались ни разу. Возможно, пока занятия эти и не давали плодов, но я была уверена, что даже просто общение отца с дочерью идет им на пользу, и лелеяла надежду на их сближение.

   Надо было видеть малышку Серину, как она волновалась перед занятиями. Мне даже пришлось отменить утренний урок, чтобы дать ей время настроиться на встречу с отцом и побороть волнение. Как она внимательно слушала и выполняла все, что велел ей герцог, как переживала, когда что-то получалось не с первого раза. Этот ребенок всеми фибрами своей души стремился к любви единственного родного ей человека, но тот пока оставался глух и слеп. В такие моменты, наблюдая за девочкой и борясь со слезами сострадания, я порой думала, что лучше уж ей оказаться рядом со злодеем-дедом, где ее точно примут такой, как она есть, чем вечно пытаться заслужить любовь отца.

   Вот и сегодня по пути в зеркальный зал Серина была так напряжена, что даже мое предложение погулять после занятий не коснулось ее мыслей, что уже витали где-то рядом с отцом. Я уже привыкла, что в такие моменты она слишком крепко сжимала мою руку. Порой становилось даже больно, но я терпела, понимая, что малышке сейчас необходима моя поддержка.

   Герцог уже ждал нас, и весь его вид говорил об отвратительном настроении. Глаза смотрели холоднее обычного, и губы были так сильно сжаты, что возле них залегли глубокие складки. У меня даже мелькнула мысль попросить отменить на сегодня занятия, придумать какой-нибудь благовидный предлог, но Серина рассудила по-своему. Она выпустила мою руку и побежала к отцу, готовая выполнять все его приказы. Мне же ничего не оставалось, как занять свое место – на угловом диване, как уже привыкла это делать.

   Все пошло не так, с самого начала. Герцог раздражался по малейшему поводу. Он покрикивал на малышку из-за пустячных промахов. Меня же не покидало напряжение и желание устремиться к ней на выручку. Понимала, что не должна мешать, и ничего не могла с собой поделать. Чем большее недовольство проявлял отец, тем сильнее терялась девочка. От растерянности ее магия усиливалась и плохо поддавалась контролю даже со стороны герцога. Они уже раскрошили несколько зеркал в зале, и я даже боялась представить, какой погром тут устроят эти двое к концу занятий.

   А когда герцог велел Серине призвать ту силу, с которой она не могла бороться, свидетелем которой я стала тогда, на берегу, то у нее просто не получилось этого сделать. Даже со своего места я видела, как она старается, какой концентрации достигло ее внутреннее напряжение, но все попытки оказывались тщетными. Каждый раз ее руки бессильно опускались вдоль тела, а голова свешивалась на грудь. Горе Серины передалось и мне. Я уже искусала все губы и чуть не плакала, глядя на ее отчаянье, а герцог только свирепел еще сильнее.

   - Ты бестолкова, как бутылка без послания, плавающая в открытом море! – закричал в какой-то момент герцог на дочь. Да так громко и злобно, что уже от его крика задрожали зеркала в зале. – Как я научу тебя ставить защиту, если ты даже не можешь призвать опасность?!

   - Но я… - попыталась было сказать хоть что-то в свое оправдание бедняжка, но и этого ей не позволили.

   - Молчи, глупая девчонка! – вновь прикрикнул на нее герцог. – Я не буду больше заниматься с тобой, пока ты не научишься призывать силу!

   Тишина повисла в зале. Серина смотрела на отца во все глаза, и даже с такого расстояния я видела, как наполняются они слезами. Когда первая слезинка выкатилась из глаза, она развернулась и побежала к двери. Я кинулась было за девочкой, но возле самой двери замерла. Меня словно окатили ледяной водой, даже в глазах потемнело, такой прилив злости я испытала. Развернувшись на каблуках, я посмотрела на герцога, что в эту минуту тоже смотрел на меня, и взгляд его словно говорил: «Ну и что ты мне сделаешь? Да, я такой! И никто не в силах меня исправить!» А я и не собиралась никого переделывать. В тот момент мне жизненно необходимо было высказать герцогу все в глаза.

   Звук собственных шагов, пока шла к герцогу, набатом отдавался в ушах. А может, так сильно стучало мое сердце. И насмешка, что читалась в глазах противника, только распаляла мою злость.

   - Как вы можете!.. Кто дал вам право делать этого ребенка самым несчастным на всем белом свете?! – задыхаясь от собственного гнева и ненависти к герцогу, что испытывала в данный момент, проговорила я. – Неужели вы не видите, как сильно она старается, как пытается угодить вам буквально во всем?! Неужто вам до такой степени чуждо сострадание, что вы даже не можете разглядеть горе в глазах собственной дочери? Вы же любили ее мать! Возможно, и сейчас продолжаете любить память о ней! Так почему же вы не любите ту, что она породила на свет, в ком течет и ваша кровь?!

    С последними словами меня словно покинули все силы. И такое горе навалилось на плечи, выдержать которое я уже была не в состоянии. Я будто собрала его все, от каждого жителя замка, в надежде, что смогу унести. Но оно сломило меня, растоптало мою волю. Слезы навернулись на глаза и сразу же принялись скатываться по щекам. Допустить, чтобы герцог стал свидетелем моей слабости я не могла. Он может унижать всех в этом замке, но только не меня!

   Я отвернулась от него и отошла к окну, чувствуя, как пульсирует во мне внутренняя дрожь, как трясутся руки, которые я не знала, куда деть. Очень надеялась, что герцог покинет зал, оставит меня наедине со своей слабостью. Но этого не произошло.

   - Мисс Свейн, - раздался его голос у меня за спиной. И я испугалась еще сильнее. Того, что он направляется в мою сторону, а я никак не могу остановить поток слез. К тому же, нос мой потек, и с этим тоже я ничего не могла сделать, за неимением даже платка.

   Я молила Бога, чтобы герцог Хопс оставил меня в покое. Только не сейчас, когда мне так плохо, и слезы готовы перерасти в истерику! Но горячие руки легли мне на плечи и, преодолев сопротивление, повернули меня лицом к тому, кого считала своим врагом.

   - Мисс Свейн, могу ли я рассчитывать на ваше прощение? – заговорил он, вглядываясь в мое залитое слезами лицо, с которым я не знала, что делать. Леди не должна никому показываться в столь неприглядном виде. И пусть это меня сейчас волновало меньше всего, но я была леди и забыть об этом не могла.

   - Прошу вас, сэр! – взмолилась я, понимая, что он не собирается отпускать меня, что все еще продолжает рассматривать мое лицо. И эти слезы!.. Они продолжают катится из глаз!.. – Разрешите мне успокоиться!..

   И тут он прижал меня к себе. Так нежно, словно я - фарфоровая статуэтка, которую он боится разбить. Рука герцога легла мне на затылок, в то время, как слезы мои продолжали обильно смачивать теперь уже лацкан его пиджака. Он гладил меня по волосам, пока поток слез не иссяк. И этому немало поспособствовала я сама. Первый раз за всю свою жизнь я позволила себе подобное поведение в присутствии постороннего мужчины! Впрочем, учитывая тот факт, что в этом была, прежде всего, его вина, отчасти я находила себе оправдание. И все же, у меня не укладывалось в голове, что мы находимся с герцогом сейчас в пустом зале, вдвоем, и он прижимает меня к себе. Как, должно быть, это выглядит со стороны. И если кто-то увидит нас, то позор ляжет на мою голову!

   Я предприняла попытку освободиться из его объятий, но мне позволили лишь поднять голову. Моя талия все еще продолжала оставаться в тесном плену, и невольно в голове зарождались мысли, какое сильное у герцога тело и как приятно к нему прижиматься.

   - Мисс Мэри, я повторю свой вопрос – могу ли я рассчитывать на ваше прощение?

   Куда исчез холод из его глаз? Или со столь близкого расстояния я просто не могу его рассмотреть? Но ведь даже цвет глаз неуловимо изменился. Они потемнели и перестали казаться прозрачными.

   - Сэр, прошу вас отпустить меня. Это неприлично…

   - Не раньше, чем вы простите меня, мисс Мэри.

   - Мне не за что вас прощать, - снова попыталась высвободиться я, но только того добилась, что прижали меня еще сильнее. Настолько тесно, что в какой-то момент я задохнулась, а лица моего коснулось горячее дыхание герцога. – Прощение вам нужно просить у дочери… - уже совсем слабым голосом пролепетала я. Моя бедная голова. Отчего же ты внезапно закружилась?

   - Тогда я приглашаю вас прогуляться до моего кабинета, - каким-то странным голосом проговорил герцог, все еще не отпуская меня, словно руки его вдруг перестали слушаться.

   - Хорошо, сэр, пойдемте, - снова пошевелилась я, переставая понимать уже что-либо и полагая, что абсурднее ситуации не придумаешь.

   Наконец-то я получила свободу. Не удержала вздох облегчения, когда герцог отпустил меня. Впрочем, сразу же он взял меня за руку и повел на выход из зала. И на протяжении всего пути до кабинета руки моей он не выпустил. Именно этот факт заставил меня покраснеть, а тетушку Пэм удивленно вскинуть брови, когда она повстречалась нам на лестнице. И еще пара служанок нам встретилась, так что на свою порцию сплетен я теперь смело могла рассчитывать. Что ж, как говорит матушка, нет таких людей, про которых не сплетничают. А если и есть, то на небесах и их давно уже причислили к лику святых. Себя я точно святой не считала, и слава Богу, пока еще ходила по земле. На том и успокоилась.

   - Присядьте, мисс, - подвел меня герцог, как малого ребенка, к тому самому стулу, где я уже имела честь сидеть, а сам обошел стол и остался стоять. – Хотите увидеть мою жену?

   Вопрос меня даже не смутил, а немало напугал.

   - Она же почила, сэр, насколько мне известно, - проговорила я, чувствуя, как дрогнул голос.

   - Все верно, - медленно кивнул он. – И оживить ее никто не в силах. Но память о ней я увековечил.

   - Вот как? – решилась я на реплику, чувствуя себя все глупее, не понимая, что он от меня хочет.

   Герцог отошел к стене и вернулся к столу с чем-то большим в руках. По богатому багету я определила, что это картина, чью заднюю сторону я сейчас рассматривала. И тут же мне стало стыдно за собственную недогадливость. По всей видимости, на картине изображена его жена.

   Он поставил картину на стол и какое-то время рассматривал ее. В глазах его плескалась задумчивость, и я вдруг подумала, что на любимых и умерших обычно смотрят как-то иначе. А потом герцог повернул картину ко мне лицом, и я была поражена тем, что предстало моему взору.

   Назвать девушку, что смотрела на меня с полотна, некрасивой ни у кого бы не повернулся язык. Ее золотистые волосы обрамляли нежный овал лица и струились по плечам крупными блестящими локонами. Черты лица поражали изяществом, а цвет можно было сравнить разве что со слоновой костью. Но самыми поразительными были глаза. В глубине синих озер застыла вековая злоба. Это первое, что пришло мне на ум. А потом я подумала, что Серина разве что цвет глаз унаследовала от матери. Гораздо больше ей досталось от отца, и теперь я это понимала.

   - Я полюбил ее с первого взгляда, а потом заставил полюбить себя, - заговорил герцог, и голос его звучал хрипло, надорвано. – И знаете, что самое страшное, мисс Свейн?

   Он перевел на меня взгляд, а я с трудом заставила себя прошептать:

   - Что?

   Ответ заранее боялась услышать, примерно догадываясь, каков он будет.

   - Только глядя на меня у нее не было такого выражения в глазах. Для меня одного она старалась быть доброй. А я любил ее даже злой, прощая ей все. Бог рассудил по-своему, забрав ее и прекратив ее бесчинства на земле. И если бы не это, я мог бы превратиться в такое же чудовище.

   Вся глубина его личной трагедии вмиг раскрылась передо мной. И сочувствие не заставило себя ждать. Но все, что поведал мне герцог, не имело никакого отношения к его дочери. Я все равно не понимала, почему малышка должна расплачиваться за грехи матери. Чем она лично заслужила нелюбовь отца?

   - С самого рождения Серины я вижу ее мать в ее глазах, - вновь заговорил герцог, отвечая на мой немой вопрос. – Не всегда, но изредка она смотрит на меня так же. И я не хочу больше любить зло, мисс Мэри! Это причиняет слишком сильную боль! – с вызовом закончил он, убирая портрет со стола, скрывая от моих глаз ту, чей образ еще долго я буду рисовать в своем воображении.

   - И ради собственного благополучия, сэр, вы готовы перечеркнуть жизнь дочери, не дать ей ни единого шанса заслужить вашу любовь? – в ужасе пробормотала я, чувствуя, как на глаза снова просятся слезы. – Неужели вы не видите, что она не такая? В ее жизни так мало любви, что она готова собирать ее по крохам, чтобы окончательно не ожесточиться. И это произойдет рано или поздно, если вы и дальше будете отталкивать ее!

   - Увы, мисс, но это нежелание сильнее меня, - опустился он на стул, положа руки на стол и сцепив пальцы в замок. Я видела, как нелегко ему далось это признание, но жалости во мне больше не было. – И вряд ли что-то способно его вытравить из меня.

   Я встала, намереваясь покинуть его кабинет. Смотреть и дальше в его холодные глаза, слушать этот притягательный голос, говорящий чудовищные вещи, я больше не могла. Мне нужно было побыть одной, чтобы успокоиться. А еще следовало решить, что же делать дальше, как помочь малышке Серине.

   - Надеюсь, сэр, когда-нибудь вы поймете, как сильно ошибаетесь, - сказала я напоследок и поспешила на выход. Подальше от замка, где не витает столько несправедливости и жестокости!