Глава 5. Муж

Муж! Уже целый месяц этот человек мой муж! Ничто не способно вернуть меня в прошлое. Жених мой обвенчался со Славкой, а Таман… Можно томить свое сердце, веря, что он ищет меня, но, вероятнее всего, это не так. Как он сможет разыскать меня, если для этого придется покинуть степь? Если бы он мог позволить себе так поступить, это был бы уже не Таман. Разве смогла бы я полюбить столь безответственного человека?

Как мне найти слова, чтобы, наконец, поговорить с супругом?

Максимилиан положил свою руку на мою ладонь, сплетая наши пальцы. Я глазами показала в сторону лестницы. Супруг как-то криво улыбнулся, приобнял меня за плечи (жар его рук я чувствовала через плотную ткань платья) и повел наверх. Я покорно шла. Босиком, во влажных еще чулках, и пол под моими ногами был едва ли не горяч.

Супруг заметил это только на лестнице.

— Ты босиком! — возмутился он.

— Мне тепло, — упрямо повторила я, прижимая ладонь к теплой (теплой!) стене. — Вам холодно?

— Стены ледяные, — заметил мой супруг. — В замке всегда очень холодно, даже летом. Я в детстве постоянно простужался.

Я взяла его руку, переплела свои пальцы с его и приложила к стене.

— А так?

Он посмотрел на меня испуганно:

— Теплые! Значит, про замок — это всё правда! Помню, Кирьяну здесь было жарко, а я удивлялся!

— Вы знакомы с Кирьяном?

— Мы не враги с ним, — медленно сказал муж, водя нашими руками по стенам, будто лаская их. — Мне нравится этот парень, он отличный Ловчий и человек неплохой.

— Он Браенг, — заметила я.

Мне была приятна его близость. Он прижимался ко мне со спины, одной рукой обнимая за талию, а другую прижав своей ладонью к серому камню.

— Какая разница? У меня нет ненависти к Браенгам, — пробормотал Максимилиан, утыкаясь носом в изгиб моей шеи. — Хотя нет, не так. У меня нет неприязни ни к Кирьяну, ни к тебе, мышка. А знаешь, короткие волосы — это даже эротично.

Он взъерошил мой затылок, приподнял чуть отросшие локоны и прижался губами к впадинке у основания черепа. Я дернулась, как от ожога. Да у него зубы удлинились, и этими зубами он сейчас слегка царапал шейные позвонки!

— Так что ты хотела мне сказать наверху, любезная супруга? — его слова обдавали мой затылок жаром.

Я наклонила голову, подставляя шею его губам, и оперлась на стену ладонями, чтобы устоять на подгибающихся ногах.

— Слуги… увидят, — выдохнула я. — Неприлично.

— Мне плевать, — прикусил мое ухо Оберлинг. — Пусть видят. Мы супруги!

— Не слишком-то вы радовались этому факту ранее, — дернулась я.

— Да ты тоже не выражала особого восторга, — заметил мужчина, оставляя в покое части моего тела.

Он отпустил меня (нет, я вздыхаю не от разочарования, а от озноба — его тело больше не греет).

— Меня выкрали со свадьбы! — надеюсь, это прозвучало достаточно возмущенно.

Мы медленно преодолеваем то небольшое количество ступеней, которое нам оставалось. В конце концов Оберлинг, очевидно, раздраженный моей медлительностью, подхватывает меня на руки, закидывает на плечо и тащит в свою спальню. На глазах у Анны, выходящей из моей комнаты с охапкой белья. Хорошо — слугам будет, о чем посплетничать. Этого я и хотела. Дверь Оберлинг открывает пинком ноги — руки-то заняты. Закрывает тоже ногой.

— Отпустите меня, — требую я. — Нас всё равно уже никто не видит!

Максимилиан кидает меня на кровать довольно грубо, на его лице разочарование и злость.

— По-твоему, это был спектакль? — спрашивает он.

Я одергиваю задравшуюся юбку, прикрывая ноги.

— Мне не нравится, что слуги обсуждают нашу личную жизнь, а точнее, ее отсутствие, — пробормотала я смущенно. — Это недопустимо.

— Слуги всегда будут сплетничать о своих хозяевах, — пожал плечами Максимилиан. — Ничего в этом постыдного нет.

— В таком случае пусть сплетничают о том, что в наших отношениях всё в порядке, — опустила я глаза. — А не о вашей мужской несостоятельности.

Конечно, я понимала, как подобные слова воздействуют на мужчин. Они должны сразу же пожелать доказать обратное. Оберлинг же только расхохотался, прыгая рядом со мной на постель. Я насупилась.

— Сколько тебе лет, мышка? — весело спросил он. — Какие глупости тебя волнуют! У меня магия выгорела, Милослава. Я словно рук лишился. Ты думаешь, мне не плевать, если бы я лишился еще и мужской силы?

— Это-то как связано?

— Я неполноценный, мышь, — вздохнул Оберлинг, убирая с моего лица волосы. — Инвалид. Одним дефектом больше, одним меньше!

— С третьей женой вы говорили по-другому, — задумчиво сказала я.

Максимилиан только фыркнул.

— Третью жену я сам выбирал. И от жениха я ее не похищал. Жених-то тебя искать будет поди?

— Жених не будет.

— Любовник будет? — понимающе улыбнулся Оберлинг. — Ой, вот только не надо краснеть. После брачной ночи признаков невинности я не увидел. Кто тебя ищет, Мила? Мне стоит бояться?

— Никто меня не ищет, — хмуро ответила я.

— Тогда что ты ломаешься как девочка?

— Другого люблю.

— С башни прыгать собираешься? Нет?

— Я же не малолетняя дурочка, — обиженно ответила я. — Я просто по весне сбегу.

— Куда? К родителям? Примут они тебя? Зачем им в доме взрослая девка с брачными метками?

— В степь сбегу, — ответила я. — Там у меня… там…

Максимилиан приподнялся на локте и уставился на меня с изумлением.

— Я уж думал, ты разумная девица, — протянул он. — Кто в своем уме в степь сунется? Да хоть какой у тебя там любовник, в чем я, кстати, сомневаюсь, степняки никогда деликатностью не отличались… но идти третьей женой в шатер? Быть вещью, имуществом, как конь? Нет, хуже коня, дешевле!

— Он обещал, что я единственной буду, — пробормотала я неуверенно. — Любимой.

— Степняк? Обещал? Признавался в любви? Ты сейчас тех кривоногих косоглазых коротышек с желтой мордой имеешь в виду? Или у нас еще какие-то степняки завелись, которые умеют с женщинами разговаривать, а не просто закидывают их на коня и тащат в свой шатер? Давно я не был в степи, надо съездить.

— Если вы были в степи, то, наверное, слышали о шабаки?

— Шабаки, она же звездная кобылица? Хм. Это их степная баба, возведенная в ранг богини? Предположим. Тебя выбрали шабаки? Забавно, но бывает. Ну правильно, у них с умными и красивыми женщинами проблемы. Их быстро обламывают. А чужачка в роли шабаки даже интересно. Что, тебя прямо все признали богиней? Кто там хан нынче? Шуран был, сейчас… сын его, какой-нибудь, наверное.

— Внук, — сказала я. — Таман.

— Таман… что-то слышал, но не помню. Степь от Галлии далеко, и бес с ней. Допустим, статус шабаки даст тебе некую свободу, власть и почет. Допустим, ты станешь женой этого хана Тумана. А дальше что? Наложницы всё равно будут, куда без них? По статусу положено. А потом ты беременная ходить будешь — кстати, постоянно будешь беременная, родишь с десяток степнячков с красивыми серыми глазами и ровными ногами, твой Туман, думаешь, будет поститься? Зачем ему это, когда рядом десяток на всё готовых баб? Спустя десять лет и восемь детей ты будешь развалюхой, а девочки для хана всегда найдутся молодые. Милослава, ты на самом деле собралась в степь?

— А если он любит меня? — упрямо спросила я. — По-настоящему любит?

— Если по-настоящему любит, — серьезно сказал Максимилиан. — Если это та самая любовь, которая дается раз в жизни, то стоит рискнуть. Ты сама любишь его также сильно?

Я промолчала. Если б любила так же, как он — не лежала бы на кровати с супругом, поглядывая на него с интересом. Таман вон отказался брать жену, меня много лет ждал. А я и за Волчека собиралась, и вчера по своей воле в чужую спальню явилась.

Наверное, я бы полюбила степняка всем сердцем, если бы жила с ним. Моя любовь была бы отражением его любви. Женщины умеют быть благодарными. Исключая болезненную страсть, конечно. Сегодня, сейчас, в стенах такого теплого замка Нефф, рядом с красивым зрелым мужчиной, Тамана не было в моей душе.

— Уходи, — тихо сказал мне Оберлинг. — Уходи в темноту своей спальни. Я не трону тебя. Весной доедем до храма и разведемся.

— Будет большой скандал, — заметила я. — Браенги столько лет пестовали свою мечту…

— Тебе ли не плевать на Браенгов? И на Оберлингов тоже. Пусть хоть глотки друг другу перегрызут, нам-то что?

В тишине и одиночестве своей спальни я пыталась понять, какого рожна я хочу от жизни. Степь ли, замок Нефф, еще что-то?

За недолгие годы своей жизни я научилась привязываться не столько к людям, сколько к домам. Дома невероятно похожи на своих владельцев. Поместье моего отца, светлое, родное, дарящее покой и мир, всегда было местом, где я чувствовала себя защищенной. Что бы ни случилось внутри или снаружи дома — это всё моё. Была в том доме надежность, сила, но бывали и внезапные сквозняки, и скрипящие половицы.

Дом Браенгов был мне чужим, враждебным. Он казался крупным больным животным, огрызающимся на всех чужаков.

Бывала я раньше и в тереме Волчека. Высокий, стоящий на берегу лесного озера, из светлого дерева, с острой крышей и резными ставнями, он был хорош горделивой мальчишечьей статью — как его владелец.

Замок Нефф был мной. Одиноким, брошенным, но держащимся с достоинством. Или Максимилианом — холодным и закрытым от всех. Мне кажется, у замка Нефф было большое сердце. Просто надо услышать его тоску.

Есть ли сердце у степного шатра? Таман лукав как песок и тверд, как сухая земля. Его шатер из войлока и цветных шкур внешне яркий, как рассвет над пустыней, а внутри роскошный, как степь в пору весенний дождей. Там множество разных подушек — шелковых, бархатных, вышитых. На полу лежат стеганные и лоскутные одеяла, звериные шкуры. Этот шатер создан для наслаждения жизнью, для нежных ласк, для жарких объятий. И для коварных интриг, конечно. Как его владелец он легко меняет свою суть, но его варварская роскошь остается неизменной. В полумраке и духоте и незаметно, что многие подушки уже вытерлись, одеяла засалились, а шкуры облезли. Такова вся Степь — сложно поворотить ее в нужную сторону. Она упрямо цепляется за традиции, молится своему дикому богу, поклоняется звездной кобылице.

Степняки не живут в шатрах. Они весь день проводят снаружи. Едят снаружи, моются снаружи, детей растят снаружи. Шатры для сна и для разврата. Что бы ни говорил Максимилиан, степняки считают телесную близость одной из важнейших сторон жизни — как еда и сон. Уединиться с тремя наложницами — ничего странного. Выкупить девственную дочь у соседа и вернуть ее утром едва живую — запросто. Подарить свою жену брату считается хорошим тоном. Взять рабыню на голой земле, в разгар работы, на глазах у соплеменников, у гостей — ну что сделаешь, горячему мужчине простительно.

Подобные нравы мне казались отвратительными, но и привлекали мою темную часть души. Я знала, что меня это не коснется никогда: я скорее умру, чем разделю своего мужчину с другой. Но будучи в степи, я не раз слышала стоны и шорох покрывал за тонкой стенкой шатра, видела, как мужчина, накручивая женские волосы на руку, пригибает ее к земле, ставя на колени. Подслушивала я и разговоры наложниц одного из вождей, и взгляды, которые они кидали на своего хозяина, были далеко не испуганными. Напротив, они ждали ночи с нетерпением, едва ли не в драку готовы были вступить, только чтобы утром выходить на дрожащих ногах из шатра своего повелителя.

Мне говорили, что Таман горяч и ненасытен в любви. Я не ревновала — он мне был никто. Женщины готовы были на всё, чтобы его взгляд упал на них. Но он всегда смотрел на меня, и в его глазах я сейчас бы рассмотрела обещания не только поцелуев.

Боюсь, сейчас, в полнолуние, я бы не устояла. Мне было душно, тело горело и будто кричало о том, что жаждет мужской ласки. Бесстыдная картина распростертой под кем-то степнячки, так некстати вспомнившаяся мне, будоражила воображение. Я словно ощущала, как мои волосы наматывает на руку мужчина, как между лопаток упирается горячая ладонь.

Вот оно, проклятье оборотней! Хорошо тому, у кого есть пара в полнолуние. Кто способен обращаться зверем — тому тоже легче. Что делать нам, полукровкам? Прежний государь Славии любил оборотниц, брал их в наложницы. Теперь я понимала, почему. Не могла понять только одно: отчего же так сильно на меня влияет зов крови сейчас? Раньше было намного легче. Почесав ладонь, сообразила: брачные метки. Интересно, а Оберлинг испытывает то же самое?

Сон не шел. Я металась по комнате, то и дело натыкаясь на мебель. Распахнула окно, впуская холодный ветер и снег. Снова начиналась метель, круглой желтой луны не было видно за тучами, но она никуда не исчезла. Она была где-то там над горами, над лесом — выпускала в кровь свой яд, кружила голову, звала, обещала блаженство. Я упала на колени, взывая к Милосердной Матери всего сущего — бесполезно! Мать не слышала меня. Может быть, это всё от того, что я не почитала ее своими благодарениями, не творила её ритуалы и в храме-то была раза два проездом. Вскочила, задевая стул бедром, рванула ворот платья, задыхаясь.

— Да что ты скачешь там, как коза! — раздался злой голос Оберлинга из мыльни. — Никакого покоя! Я же просил сидеть смирно!

Он распахнул рывком дверь, и я с безумием во взгляде уставилась на него. С влажными черными волосами, в наспех надетом халате поверх голого тела — еще видны были капли воды, стекающие по шее на покрытую черной шерстью грудь. Под его тяжелым взглядом я едва не замурлыкала как кошка. Был бы у меня хвост — я бы немедленно его задрала.

Хлопнуло окно, сильный порыв ветра с грохотом ударил дверью мыльни об косяк. Оберлинг медленно, очень медленно закрыл дверь, прислонившись к ней спиной.

Платье у меня было непростое, со множеством пуговок впереди, на корсаже. Часть из них отлетела несколько минут назад. Следующую пуговку я подцепила пальцем и расстегнула. Максимилиан завороженно сделал шаг вперед. Ему (нам) хватило всего трех пуговиц. Налетел на меня вихрем, ни слова не говоря стиснул мои плечи, нашел губы. Я не помню, как мы оказались на кровати, как прочь полетело платье. Помню только, как с наслаждением запускала руки под его халат и впивалась в его плечи ногтями. Помню, что было темно и жарко, несмотря на настежь распахнутое окно, помню, как Оберлинг рычал, словно дикий зверь. Впрочем, мы оба были дикими зверями: оборотни, что с нас взять.

Я проснулась от того, что у меня замерзли ноги. Максимилиан спал в моей постели — взъерошенный, помятый, с алыми полосами на плечах. Длинные ресницы бросали тени на впалые щеки, рот был чуть приоткрыт. Выбравшись из-под его руки, я закрыла окно, и, немного подумав, снова нырнула в теплую постель. Не просыпаясь, он подгреб меня под себя и укутал одеялом.

Мне не было стыдно или неловко. Я наслаждалась ощущением тела, столь отличного от меня. Где я была мягкой и гладкой, он был тверд и волосат. Рядом с ним кисти моих рук казались темными, а остальное тело — белым как снег.

Мне всегда встречались красивые мужчины. Или это я видела их такими? Теперь у меня красивый муж и, возможно, будут красивые дети.

Детей я не хочу. Я еще не готова. Детей нужно рожать любимому мужчине, чтобы восхищаться, видя в них черты отца, чтобы радоваться, когда муж держит сына или дочь на руках. Я бы родила ребенка Таману. Ему — хочу. Представила в своих руках маленького смуглого малыша с раскосыми глазами, представила шальные от счастья глаза степняка и расплакалась.

Всё так запуталось! Я лежу в постели с мужем, с которым только что предавалась любовным утехам, мечтая родить ребенка от другого. И тому, и другому я неверна.

Вернуться в Степь после случившегося немыслимо. Это предательство. Я никогда не смогу взглянуть Таману в глаза. Лучше бы мне никогда больше не видеть его. Решено, я остаюсь в замке Нефф.

Наутро я проснулась поздно, было уже светло. В комнате горел камин, услужливая Анна приготовила мне платье. Подушка, лежащая рядом, выправлена, одеяло приглажено — словно и не было ничего. Вот только я обнаженная под одеялом. Захватив полотно, отправилась в мыльню, набрала воды в лохань и с блаженством опустилась в нее. Если останусь тут жить — попрошу Макса заказать медную ванну. Конечно, лучше бы фарфоровую, но в горы ее доставить будет сложно.

— Вы сегодня заспались, миледи, — раздался из дверей веселый голосок моей горничной. — Позвольте, я помогу вымыть голову. Жаркая ночь выдалась?

Я нехотя повернула голову на девушку, готовящую кувшины с водой. Щеки ее горели, глаза стыдливо опущены. И любопытно ей безмерно, и неловко, и страшно — не осеку ли я ее. По-хорошему, стоило и выговорить — нечего прислуге в хозяйскую постель заглядывать. Только ведь всё равно сплетничать будут, да и Максимилиана здесь любят. Так уж пусть лучше болтают, что у хозяев всё отлично, чем придумывают всякое.

— Полнолуние же, а супруг мой — оборотень. В полнолуние всегда жарко по ночам, — пожала плечами я.

— Полей на волосы. Лорд Оберлинг как?

— Встал раненько, — затараторила Анна, вгрызаясь сильными пальцами в мои многострадальные волосы. — C самого утра по замку бегает, да весь раздетый совсем. В одной рубашке. Вы уж ему скажите, миледи, чтобы потеплее одевался, простудится ведь. Лорд уж и позавтракал, и на дворе прогулялся, сейчас, никак в библиотеке.

— Пьет? — мрачно спросила я.

— Читает, миледи!

И столько восторга и благоговения в ее голосе, что впору на хлеб намазывать.

Скукота здесь в замке, только и делать, что читать. На юге-то зима — пора отдыха и развлечений. На санях катаемся, охотимся, в гости к соседям ездим, дети учатся много. А здесь — сиди в замке, как сыч. Тоже схожу книгу возьму. Только волосы высохнут.

Спустилась на кухню, попросила завтракать. Нет, мяса не надо, каша сгодится. Ну и что, что для слуг варилась, слуги что — не люди?

— Или ты, Марта, плохо моих людей кормишь? — прищурилась я.

— Да что ты, деточка! — возмутилась женщина. — Всех я одинаково кормлю. Только лорду мяса больше варю, да похлебку гуще: он же оборотень!

— Ну вот и положи мне каши как всем, — улыбнулась я. — Да со мной посиди немного, хватит скакать.

— А пожалуй, что чаю выпить самое оно, — согласилась Марта. — Да и тебе не одиноко будет.

Умяв кашу в мгновение ока (уверена, мой пыл не остался незамеченным), я опустила подбородок на сцепленные пальцы и уставилась на Марту. Пришло время задать тот вопрос, за которым я сюда и пришла.

— Марта, а лекарь в замке кто?

— Нет у нас лекаря, леди Милослава. Сбежал, гад, — вздохнула Марта. — Болит что? У меня травки разные есть, подберем чего-нибудь. Я у травницы местной закупаюсь.

— От беременности травки есть? — прямо спросила я. — Не готова я пока к детям.

— А лорд знает? — тяжело поглядела на меня экономка. — Не дам, коли лорд Оберлинг не позволит.

— Мне казалось, я его супруга и тоже твоя госпожа, — ледяным тоном сказала я. — Что значит, пока лорд не позволит? Я сама могу решать, что мне со своим телом делать.

— Может на юге у вас и так, — надулась Марта. — А у нас глава семьи — муж. И он жене господин, стало быть, и вам тоже.

— Что ж, Марта, — поднялась я. — Я запомню.

Разумом я понимала, что Марта с ее точки зрения права. Меня она знает недавно, я ей никто. А Оберлинг — ее хозяин всю жизнь. Но я останусь и припомню. Такого откровенного хамства слугам спускать нельзя. Подходить с этим вопросом к мужу унизительно, да и что я скажу? Дайте распоряжение экономке выдать мне противозачаточные травы? Ха-ха!

Да, у нас на юге решать, сколько она хочет детей, считалось выбором женщины. И это правильно: женщина знает, когда ее здоровье позволяет родить ребенка, когда у нее есть такое желание, когда есть все условия вырастить деток. Наши женщины плодовиты, но все лекари и повитухи твердят, что даже один ребенок может даться тяжело, а уж трое-четверо родов подряд пагубно влияют на здоровье. Да и молодые, особенно венчанные по родительскому уговору, обычно хотят пожить вместе, притереться, присмотреться друг к другу. А девушке нужно время освоиться в новом доме. Поэтому травяной чай против беременности можно было купить в любой аптекарской лавке.

Здесь, значит, по-другому. Или не по-другому, да я тут сирота безродная. Небось нянчила меня Марта с детства, первая бы ко мне с травками прибежала.

Разозлилась я безмерно, да еще голова разболелась от погоды: за окном метель завывала, то и дело швыряясь пригоршнями снега в окна. Захотелось спрятаться от всех и побыть в одиночестве. Но замок хоть и пустой, а меня постоянно кто-то дергал. Горничные спрашивали, штопать ли им бельё или сразу выбрасывать. Кухарку интересовало, печь ли пирог с яблоками или с зайчатиной. Конюхи просили позволить утеплить конюшню, спрашивали старые шкуры и ветошь. Не представляю, как они раньше справлялись. Явно не у Оберлинга спрашивали, хотя, может, и у него. Бывал же он иногда трезвым.

Где я еще не бывала в моем замке — так это в башне. Подозреваю, что вход туда после гибели второй жены Оберлинга закрыт, но мне никто не запрещал туда ходить. Плевать! Прихватив плащ, я отправилась искать вход в башню.

Нашла, конечно. Безумный архитектор сделал выходы в башню с обоих этажей замка. На первом этаже вход обнаружился рядом с кухней и был заставлен бочками с соленьями: небольшой холл теперь использовался как кладовая. Вероятно, специально, чтобы в башню было не попасть.

Как я догадалась поискать на втором этаже? Не иначе, как чудом я обратила внимание, что коридор там упирается в странную арку с углублением, расположенную аккурат над дверями первого этажа.

Обычно в такие арки принято ставить каменные вазы или рыцарские доспехи предков, или, в редких случаях, стеклянные шкафы с красивыми безделушками. Здесь не было ничего, да и рисунок обоев чуть сбоил. Ощупала стену, с удовольствием поймав пальцами легкий сквозняк по окружности. Конечно, здесь дверь. Поскольку нет ни ручки, ни замочной скважины, здесь должен быть какой-то механизм. Признаться, я подумала, что нашла потайную комнату, возможно, с сокровищами, но всё оказалось проще. Ощупала каменную кладку, понажимала на камни, попробовала их покрутить. Дернула кольцо для факела: факелов давно уже не было, их заменили маг-светильники. Стена бесшумно отодвинулась. Всего лишь проход в башню: площадка и широкие каменные ступени, ведущие и вверх, и вниз. Что ж, я его и искала, разве нет?

Закроется ли проход сам, или надо нажать куда-то? Ага, здесь тоже есть кольцо от факела — и маг светильник примитивного, устаревшего вида рядом. И действует оно так же: если его дернуть на себя, проход закрывается. Вдавить в стену — открывается. Подождала немного, убедившись, что стена схлапывается самостоятельно, но если кольцо повернуть — остается открытой. Отличный механизм, разумный. В башне довольно сумрачно — старые маг-светильники по уровню света даже хуже газового фонаря. Оттого и не были они распространены — газ обходился дешевле. Это уже потом их усовершенствовали. Наверное, мой предок слыл поклонником прогресса.

На лестнице было холодно, кое-где стены покрылись наледью. Здесь была даже не площадка, а словно комната с узкими окнами-бойницами, закрытыми деревянными ставнями. Она была небольшая, куда меньше, чем казалось снаружи. А это значит, что либо камень здесь очень толстый, либо между наружной и внутренней стеной есть пространство. Места было достаточно для размещения нескольких человек. Скорее всего, здесь сидела стража, и небольшой закуток с каменным стульчаком и дыркой в полу подтверждал мои предположения. На полу в закутке стоял густо укутанный паутиной металлический кувшин с узким горлом. В углах площадки пылились какие-то тюки, возле внутренней (теплой) стены стояла широкая лавка с подгнившим краем, рядом с которой ржавела алебарда.

Вначале я спустилась вниз. Здесь тоже помещение для стражи: с рассохшимся покосившимся столом, с деревянными чурбаками вокруг заместо табуретов, с остовом шкафа возле стены. С двух сторон двери: одна наружу, вся заледеневшая и, наверное, запертая. Вторая тоже запертая, та, что ведет через кладовую к кухонным помещениям.

Да мне туда и не надо.

Поднялась на третий этаж: здесь когда-то была спальня на восемь коек, оббитых кожей. По четыре на каждой стене. Койки висели на цепях, под нижними даже сохранились какие-то сундуки. Заглянула в одну из них: ворох бумаг, исписанных довольно крупным почерком. Чернила почти выцвели, но что-то еще можно было разобрать. В другом ящике были чьи-то вещи. Бумаги интереснее.

По логике, на следующем, последнем этаже должен быть арсенал. Я бы разместила его именно там. Но меня ждал сюрприз: здесь была спальня, и довольно роскошная, а, главное, отлично сохранившаяся. Стены из обтесанного камня завешаны облезлыми гобеленами, широкая кровать с балдахином занимает почти всё помещение. Небольшое бюро из красного дерева покрыто толстым слоем пыли, на нем перо (судя по сохранности — зачарованное от тления) и бронзовая, кажется, чернильница. Точно такой же столик был у моего отца, да, он заказывал его в Галлии. Здесь не было ни одной бумажки, ящики были сиротливо пусты.

Сколько в подобном столике потайных ящиков? Отец говорил — четыре. Я знала два из них. Забралась под стол, нажала на скрытый рычаг. Раздался знакомый щелчок, и в моих руках оказался плоский ящичек, к сожалению, совершенно пустой. Второй тайник должен быть внутри большого выдвижного отсека. Здесь надо вдавить несколько элементов резьбы в правильной последовательности, и тогда можно будет снять фальшивое дно. В скрытое углубление можно положить, к примеру, печатку и тетрадь. Большую тяжелую мужскую печатку и тонкую тетрадь в зеленой сафьяновой обложке, исписанную плотным мелким почерком.

Символ королевского рода Галлии — волчья морда, заключенная в окружность. Именно ее я видела сейчас на кольце. Не так уж и давно бывал здесь беглый принц, сколько времени прошло — шестьдесят, семьдесят лет? Нужно уточнить. Кажется, именно после казни Себастьяна Браенга отец Максимилиана получил замок Нефф. Похоже, именно здесь, в башне, и обитало его мятежное величество. Это его печатка и его тетрадь.

Ужасно интересно!

Осторожно я касалась пальцами, без сомнения, исторической реликвии, вглядываясь в убористые буквы.

«Я, младший принц, третий сын своего отца Эстебана II Галлинг, именованный Доминиан Леонардо Александр, пишу эти строки в замке Нефф. Не знаю, найдут ли сии записи когда-либо, не знаю, хочу ли сего, но пишу свою исповедь в надежде, что частица моей души сохранится здесь и после моей грядущей погибели.»

Потрясающе!

Я прижала тетрадь к груди, потирая озябшие руки.

Как, почему здесь сохранилось всё в том виде, в каком было столько лет назад? Отчего не освободили башню? Оберлинги ли оставили в назидание потомкам, иль указ на то был королевский? Башня не отапливается; судя по толстому слою пыли на каменном полу, уборка здесь не производилась с тех самых пор, как отсюда сбросилась вторая жена Максимилиана. И, кстати, откуда она сбросилась?

Отодвинула проледеневший насквозь гобелен со сценой охоты на оленя: здесь такие же бойницы, как и ниже. С трудом выломала ставень. В узкие отверстия разве что кошка протиснуться может. Значит, должен быть выход на крышу. За одним из гобеленов нашлась щель с вырубленными там ступенями. Убрав тетрадь и кольцо в карман широкой юбки, я полезла туда.

Всё-таки правду говорят, раньше люди были меньше размерами. Скудно питались в детстве, много двигались, часто болели. Потому что пролезть в такие лазы могли только аскеты. Уж на что я тоща как палка, и то в некоторых местам прохожу только боком.

Ступеньки разной высоты не добавляют легкости подъему. Паутина и холодные стены тоже. Подспудно приходит мысль, что мой крупный и упитанный батюшка застрял бы здесь как пробка в горлышке бутылки с вином.

Упираюсь головой в деревянный люк, толкаю его руками, не подумав, что на площадке башни куча снега. Люк открывается на удивление легко, а мне на голову обрушивается целый сугроб. От неожиданности я выкрикнула совсем не те слова, которые полагается знать приличной девушке, на глазах от колючего холода выступили слезы. Снег был за воротом платья, на шее, в волосах, он таял, ледяными струйками сползая по груди. И всё же я вылезла наружу до пояса — из чистого упрямства. На меня тут же обрушился ураганный ветер со снегом: сбивая дыхание, заживая своими холодными ладонями рот и нос, дергая за волосы. Отсюда можно было рассмотреть только затянутое серой хмарью небо и смутные зубцы из камня. Вылезать полностью на площадку я побоялась — ветер скинет меня вниз без всякой помощи воздушника.

Спускаясь обратно, поскользнулась на ссыпавшемся в люк снеге и грохнулась попой прямо на ступени. Тут-то я истово возблагодарила и создателей узких проходов (скатиться кубарем мне помешала стена), и законодателей моды прошлых годов — турнюр ниже поясницы значительно смягчил соприкосновение моего тела с твердым камнем. Ругаясь в полный голос и прихрамывая, я спустилась в то самое помещение, где был выход в основную часть замка — мокрая, озябшая, грязная.

Как бы узнать, не караулит ли меня кто-то у выхода? Наверняка здесь есть какие-то смотровые отверстия, но я слишком устала, чтобы их искать. Рискнула, открыла проход: к счастью, никого. Но едва проход закрылся, едва я сделала пару шагов в сторону своей комнаты, в конце коридора показался Оберлинг.

— Милослава! Хвала богине, ты живая! — вскрикнул он. — Где ты была? Мы ищем тебя несколько часов.

Ой!