Эпилог

Степь в мае была хороша. Ветер гнал волнами зеленую траву с алыми пятнами маков, в небе свистели птицы, где-то вдалеке ржали кони.

Макс помог мне спешиться, а малышка Виктория тут же попросилась на руки. Я до сих пор сомневалась, правильно ли я сделала, взяв ее с собой в такое долгое путешествие. Возможно, стоило бы оставить ее у деда с бабушкой. Но дочь очень привязана ко мне, разлука казалась нам обеим немыслимой.

Мы долго сомневались, стоит ли принимать приглашение хана, и, чем больше я противилась поездке, тем больше настаивал на ней Оберлинг. Он хотел увидеть Тамана лично. То ли ревновал, то ли хотел меня испытать… А что меня испытывать, когда я полностью растворилась в материнстве и замке Нефф? Нет, Макс ни разу меня не упрекнул ни в чем. Да и я старалась быть доброй женой.

Глупо было стоять на своём, и я уступила. В конце концов мы поехали в Славию взглянуть на отца и мачеху. До конца я своего родителя так и не простила, но какой-никакой, а отец ведь. Да и Линд увидеть я была бесконечно рада.

Пришлось ехать и в Степь. Завезти Айшу, взглянуть на строительство первого города. Максимилиан — военный инженер, ему любопытно. Тем более, славцев не пускали — границу патрулировали конные отряды. А нас не просто пустили, нас звали.

Несмотря на перемены, хан по-прежнему жил в своем старом жилище. На этот раз степняки стояли возле реки. Стан был такой же, каким я знала его всегда — множество круглых разноцветных шатров, ханский — некогда белый с горизонтальными цветными полосами — с самого края, чуть на отшибе. Нас ждали. Таман стоял, широко расставив ноги, молча глядя на меня своими черными глазами. Он теперь одевался роскошно, несмотря на теплое солнце: расшитый камзол, шальвары, сапоги. Не босой и в безрукавке на голую грудь, как я привыкла его видеть ране. Некстати вспомнилось, что в отцовском доме я хранила его жилетку. В замке Нефф, в «трофейном», как насмехался мой супруг, шкафу висел его теплый черный бархатный камзол с яркой вышивкой. Рядом с камзолом принца Эстебана, кстати. Муж предлагал их выбросить или вернуть владельцам, но я не позволила. Пожалуй, это, действительно, мои трофеи.

Я не могла прочитать лицо хана. Рад ли он мне? Равнодушен ли? Ненавидит ли за последнюю встречу? Полог цветного шатра откинулся, и оттуда вышла молодая женщина. Я ее знала давно — это Наймирэ. Она всегда крутилась рядом с Таманом, будто младшая сестра, я охотно возилась с ней, когда приезжала. Она и тогда была прехорошенькой, а сейчас и вовсе стала красавицей. Значит — она его жена. Сердце кольнуло ревностью. Наймирэ легко полюбить за ее черные глаза, тонкие черты лица, мягкий нрав и острый ум.

Если выражение лица степного хана и его молчание было мне совершенно непонятно, то в глазах Наймирэ ясно читался страх. Она знала, кто я такая. Она видела, что я вернулась с мужем и ребенком. И, тем не менее, она боялась потерять своего мужчину.

Виктории надоело сидеть смирно, и она, вывернувшись из моих рук, спрыгнула на траву и принялась ловить какую-то бабочку. Время словно сгустилось вокруг нас. Тишина была оглушающей: замерли все, наблюдая за маленькой девочкой в розовом кружевном платьице — и за мальчиком лет трех с раскосыми черными глазами, который появился перед ней из высокой травы. Я увидела, как глаза малыша удивленно расширились, становясь почти круглыми. Моя дочь, моя маленькая птичка, мой солнечный лучик протянула сыну Тамана сорванный цветок.

Я бы закричала, если б пальцы Оберлинга, больно впившиеся в мой локоть, не отрезвили меня. Я знаю этот взгляд — парень нашел свою шабаки. Кажется, слабость к женщинам моей семьи передается по наследству. Наймирэ тоже в отчаянии смотрит то на сына, то на меня. А губы Тамана кривятся в горькой усмешке.

— Такова судьба, — говорит мне вполголоса Максимилиан. — Смирись.

— Это твоя дочь тоже, — шиплю я. — Ты видишь, как он на нее смотрит?

— Это ты виновата, — напоминает Макс. — Богиня всегда своё возьмёт.

Он знает, как вывести меня из себя, я трясусь от злости, а супруг только ухмыляется. Хотела стукнуть его кулаком в бок, но он разгадал мою задумку и перехватил руку. Будто бы от моих резких движений, время вырывается из плена, на голову обрушиваются звуки природы: вновь ржут лошади, щебечут птицы, шумит трава, Наймирэ с улыбкой приседает возле детей, кажется, помогая им познакомиться. В шатре заходится истошным воплем младенец.

Черноглазая маленькая степнячка, подхватывая обоих малышей под мышки, тащит их в тень. На лифе ее тонкой рубашки влажные пятна — мне это знакомо. Молоко прибыло. Ей пора кормить ребенка. Оберлинг отпустил мои руки, которые сжимал слишком сильно — на них остались следы от его пальцев — и отошел к лошадям.

Я сделала шаг вперед одновременно с Таманом. Как всегда в присутствии этого мужчины, у меня закружилась голова и ухнуло в животе. Как бы ни были мы с ним далеки — но и близки тоже остались. Мы любовники — пусть и мысленно, пусть только в мечтах. Но этот факт оставил клеймо в наших сердцах. Он подносит руку к моему лицу, убирая волосы со щеки, и я едва сдерживаюсь, чтобы не поймать его ладонь губами. Я совершенно отчетливо представляю, как мне может быть хорошо с ним в темноте шатра. Оберлинг отучил меня стесняться своего тела и своих желаний.

— Руки убери от моей жены, — раздается грозный рык, и супруг притягивает меня к себе, обхватывая руками. — Еще раз прикоснешься к ней — копыта выдерну.

— Волк, — уважительно склоняет голову степняк. — Я узнал тебя.

— Жеребенок, — холодно отвечает Максимилиан. — Ты мне должен.

Я удивленно верчу головой — как, они знакомы? Отчего же я не знала об этом?

— Еще раз посмотришь на него ТАК, — говорит мне муж. — И я заберу дочь и уеду домой. А ты оставайся, коли он так люб тебе.

— Ревнуешь? — склоняю голову набок я.

Это неожиданно и даже приятно.

— Ревную, — признается Оберлинг. — А что, зря?

— Не зря, — признаюсь я. — Таман — огромное искушение для меня.

В моем голосе проскальзывают мечтательные нотки. Кто знает, может быть когда-нибудь я поддамся этому искушению. Когда-нибудь… но не сегодня.

А сегодня мы оставляем детей с безотказной Наймирэ (вторую жену Таман так и не взял) и едем смотреть Ур-Хагал — первый город, родившийся в степи. Город, где, возможно (сохрани ее богиня от этого!), будет жить моя дочь. Он пока мал — всего десяток домов и временный дворец, маковками похожий на храм Пресветлой. Во всяком случае, у Тамана есть еще время на возведение даже и не одного города. Он всегда получает то, что хочет. Кроме своей шабаки.

***

Снег.

Я ненавижу снег.

Снег — это застывшая вода, мертвая вода. Он похож на саван. Он крадет звуки, краски, саму жизнь.

Она оказалась красивее, чем я помнил. Старше. Увереннее в себе. Не ребенок уже, но женщина. Королева. Волосы до плеч.

Как я выл, когда нашел ее косы… Кто посмел? Я мечтал распустить эти волосы в ночь, когда она станет моей. Я, я должен был отрезать их! У меня даже нож для этого был, тот, который мне передал дед — священное оружие предков. Я представлял в ладонях тяжесть и гладкость ее волос. Их больше нет.

Это проклятье — так любить. Не любовь, но одержимость, болезнь. Я ненавижу себя за слабость. Порой я смотрю на нее со стороны: что в ней особенного? Высокая, тонкая как лук, прямая как стрела. Глубокие серые глаза. Бледная кожа. Обычная? Отчего же при виде ее начинают потеть ладони и дрожать сердце?

***

Старейшины дали мне сроку до первого снега.

Милосердные. Я бы на их месте не дозволил такого. У хана должны быть жены, дети. Хан — первый среди народа. Он не может не быть мужчиной.

Я злился. Мне позволили выбирать. Меня ПОЖАЛЕЛИ.

Найти Милославу? Даже отец не нашел ее, что сделаю я? Да и сколько времени до первого снега — месяц? Больше? Бывали и вовсе бесснежные зимы, но я уверен — так мне не повезёт. На самом деле выбора не было. Было время смириться. Конечно, они бы меня отпустили. В конце концов есть Хариз, мой старший брат. Он сильный вождь, только слишком привержен традициям. Плох хан, который не готов смотреть вперед, а предпочитает оглядываться назад.

Я хотел ехать к оракулам, хотел держать пост и просить у бога видений… Но не успел. Снег выпал на следующий день. И я понял — это знак.

— Наймирэ.

Она вскинула голову, неверяще глядя на меня. Та, которую я считал младшей сестрой. Если уж жениться — то на женщине, которая смотрит только на меня.

Я знаю Наймирэ с детства, помню еще толстощекой малышкой, которую я сажал перед собой на коня. Уже тогда я подумал, что возьму ее первой женой. Уж очень мне нравилось, как она несется мне навстречу, когда я возвращаюсь. А потом я встретил Милославу.

Я ждал ее. И потерял. Не женщина — благодатный дождь, ливень над степью… Мстислав не отдал. Он жадный. Украл бы, но дед с отцом Милы побратимы. Дед предупреждал, что не мне с ним тягаться. Мстислав — славный местью. Очень коварный, хитрый. В степи ему дали имя Тэлке- лис.

***

Тэлке я не нравлюсь. Он не желает отпускать от себя дочь. Напрасно я клянусь, что буду беречь ее как самое большое сокровище — он придумывает всё новые предлоги, чтобы отказать мне. Я уверен, что он не отдаст ее никогда, и оттого нисколько не удивляюсь, когда он вдруг приезжает на Хумар-тан — праздник первого урожая — с другой дочкой и, словно вскользь, случайно проговаривается, что старшей жених не позволяет более сопровождать отца. Что ж, у моего народа есть старинная традиция похищать себе невест. Да, я не сторонник диких обычаев. Но если очень хочется, то можно.

Любит ли моя Милослава своего жениха? Любит, не любит — плевать. Она должна стать моей. Больше ждать я не в силах. Мне хочется бросить торг, бросить всё на свете и мчаться к ней. Тэлке смотрит на меня искоса своими круглыми и серыми, как у дочери, глазами. Наблюдает.

Он словно хочет залезть мне в голову, понять, о чем я думаю. Поэтому я с усилием заставляю себя отринуть все мысли.

Смотри, какие кони, Тэлке! Лучше не найдешь! Тонконогие, быстрые, выносливые! Какая стать, какой норов! А какие в этот год жирные овцы! Сколько, ты сказал, тебе нужно мяса? Как выросла твоя дочь! Наверное, женихи в очередь выстраиваются?

После Тэлке подходит кнес Василевский, потом Боровой. Всем нужно мясо. А мне нужны овощи, яблоки, зерно, овёс. Особенно зерно, конечно. Женщины истолкут его в ступах и жерновах, а потом напекут тонких маслянистых лепешек. Лучшее льняное масло у Василевских — мы уже сговорились с ним. Лепешки, испеченные на масле, да еще с мясом, зеленью и орехами — лучшее, что случилось со мной за сегодняшний день.

Лишь к исходу лета я смог вырваться из жарких объятий Степи.

Став вождем, я потерял право на собственную жизнь. Казалось, что меня рано или поздно разорвут на части — везде требовали Тамана. Свадьбу ли играют — я там. Дитю ли имя дать — хан, благослови. Болезнь в дальнем стане — я мчусь туда. Стадо ли гнать к реке — вождь, дай совет. Я теперь везде таскаю с собой самых смышленых из младших братьев: они станут мне правой и левой рукой. И ногами. И языком. Благо у деда было две жены и дюжина наложниц, подаривших ему два десятка детей. Только от моего отца у меня двое братьев и сестра. И еще одиннадцать старших и три младших брата от братьев отца.

Но что толку от братьев, если моя женщина словно впиталась в саму землю, словно капли дождя?

***

А на земле, на зеленой еще траве лежит снег. Он не кончается, падает с неба, будто перья невиданной белой птицы. Он оседает на ресницах и тает на щеках, оставляя дорожки воды. И нет больше выбора.

Наймирэ!

— Хорошо, — говорят старейшины. — Молодая, сильная. Она подарит тебе много детей.

И всё равно я делаю не так, как делали мои предки. Я подхожу к ней — распростершейся ниц на снегу.

— Ты согласна войти в мой шатер?

Народ гудит. Наймирэ же сияет лицом:

— Да, мой господин.

Она понимает меня. Она смотрит вперед, а не назад. Я знаю, что она любит меня вовсе не как сестра. Конечно, я не задал бы вопроса, если б не был уверен в ответе. Возможно, ни одна женщина бы не отказала мне. Кроме Наймирэ. Она всегда честна со мной. Она будет хорошей женой. Единственной. К чему мне женщины, если все они — не Милослава? Одной достаточно.

Наверное, я недостаточно смирился. Иначе как объяснить, что ОНА пришла ко мне во сне?

— Я замужем, — сказала она. — Будь счастлив.

Хмельное злое веселье охватило меня. Счастлив? О, я буду! Я смотрел не столько на нее — у моих ног — сколько вокруг. Где она? Комната небольшая, рядом кровать. Потолок расписан сценами охоты, стены обшиты дубовыми панелями. За окном чернота и метель.

Галлия! Столько снега в это время года может бить только в Галлии! И потолки… В Славии их белили даже в государевом дворце. Во Франкии, напротив, богато украшали позолотой, рисовали солнце и звезды. И еще маг-светильники. Такие я видел только в Галлии.

Почти три месяца я убеждал всех вокруг, что нам нужны маги. Я и сам себя в этом убедил. Наймирэ уже ждала первенца. Я не хотел этого ребенка, но это тот случай, когда природа не спрашивает, чего я хочу. Она просто обрушивает мне на голову то Милославу, то снег, то младенца.

Я стал злым, угрюмым, исхудал — ничто не приносит мне радости. Все боятся меня. Лишь одна Наймирэ смотрит доверчиво черными глазами. Ах, мне бы хоть раз взглянуть в серые, будто бурная вода в половодье, очи, прикоснуться к холодным губам. Я не целую Наймирэ. Мои губы касались только одних губ. Впрочем, в моем народе целуют лишь детей. Жен вообще не ласкают, не балуют. С ними даже не разговаривают. Жена — лишь рабыня. Я непременно это исправлю. Позже. Глупо это — женщина порой мудрее и чище мужчины. Даже оракулами бывают только женщины. Милослава и вовсе маг. И женщина. Ради нее я переверну эту бесову Степь, которую я ненавижу и люблю.

Позже, всё позже.

Не столь уж сложно добраться до Галлии. Куда сложнее завести нужные знакомства, подружиться с людьми, узнать сплетни.

И снова по кругу: бал, пестрые платья, ее глаза… Она красивее, чем я помнил. И по-прежнему моя. В этот раз я отпустил ее сам. Не хочу видеть слёзы в ее глазах. Я не сделаю ее счастливой, уже нет. Время упущено. Его не развернуть назад, как коня.

Любить больно. Знать, что она жива, что счастлива — вот чем я буду жить. Она увидит, что я достоин ее любви.

Я улыбаюсь, из темноты наблюдая за ней. Моя сильная девочка. Кем бы ты стала в Степи? Второй женой? Первой? Здесь будешь единственной. По подбородку стекает горячее. Вытираю — на пальцах чернота. Я прокусил губу до крови. С неба начинает сыпаться снег.

Я ненавижу снег.

Конец