Глава 6. Столица

Наш столичный дом поразил мою провинциальную душу. Я никак не могла понять, для чего держать большой двухэтажный особняк близ королевского дворца, если живешь тут несколько недель в году. Я — деревенский житель и помыслить не могу, чтобы покинуть замок Нефф и вверенные нам угодья ради столичных балов и нарядов. Хотя, признаться, столица хороша. А уж сколько здесь лавок! Оберлинг просто завалил меня новыми нарядами, драгоценностями и прочими подарками.

Кроме того, он решительно намеревался поддерживать отношения с моей бабкой.

Сидя в гостиной с бокалом вина, он разглагольствовал о том, что, если бы не упорство и козни Юлианны, он совершенно точно остался бы один до самой смерти и так бы и спился в замке Нефф.

— И меня поблагодари, — бессовестно ворвался в столь трогательный миг постоянно торчавший у нас Кирьян. — Это я придумал обженить именно тебя. Как узнал поближе Милу, так и понял — вы друг друга стоите.

— Ты хорош, слов нет, — не остался в долгу Оберлинг. — И как только совести хватило в таком безумии участвовать! Выкрал девицу со свадьбы, увез от родных, напугал до полусмерти! Ладно Юлианна, она уже в старческом безумии, но ты! Ради чего?

— Юлианна была очень убедительна, — смутился Кир. — Деньги нам не лишние, сам знаешь нашу ситуацию. Вечная война с Оберлингами и вовсе ни к чему хорошему не приведет. Тут и примирились, и породнились.

— Сомнительное примирение вышло, — хмыкнул Максимилиан. — Дядюшка Аристарх с ума сходит, пытаясь откуда-то выдернуть тебе эти деньги. А серебряный рудник я наотрез отказался отдавать, он мне самому нужен. Да и решение проблемы за счет ни в чем неповинной девы — это очень подло, Кир. Очень. Даже для Браенгов.

— Если бы ты подсчитал срок тяжести у младшей дочки кнеса Градского, то вряд ли судил бы меня, — вздохнул Кирьян. — Свадьба у Святославы в октябре была, а рожать ей в первые дни лета. И рожать от того оборотня, за которого Милу выдавали.

Я сидела ни жива ни мертва. Вот это новости! Окрутила всё же Славка своего Волчека! Я ей даже восхищалась. И не сердилась нисколько: она сразу сказала, что будет до конца стоять. Какая упертая девица — умеет добиваться своего! А если б поженились мы с ним — то-то был бы скандал! Да забери его с потрохами, этого дурачка — нисколько мне не жалко.

— И потом, Макс, — грустно продолжил Браенг. — Кто я и кто кнесс Градский? Он же хитер как лис и мудр как змея! Он на своей земле любого чужака вмиг учует. Я, конечно, никому не говорил, но он меня на третий день нашел.

Богиня! Я теперь, кажется, знаю, что чувствует человек, погребенный лавиною. Истина обрушилась мне на голову, лишая воздуха, пригибая к земле. Знала же, что без отца не обошлось, но до конца не верила!

— Милослава! — будто сквозь пелену раздался голос супруга. — Мила! Да что с тобой?

И в сторону:

— Кирьян, ты придурок.

И хотя и я пришла в себя довольно быстро, на состояние общей слабости и тошноты по утрам глаза закрывать более не стоило. Как я ни боялась — положение моё совершенно естественно и является прямым следствием жарких супружеских объятий.

***

— Ты красавица, — Максимилиан глядел на меня с восхищением. — Мои кузены будут мне зверски завидовать.

Я и сама видела, что хороша. Красный цвет мне всегда был к лицу, оживляя бледное лицо. Платье с открытыми плечами и низким вырезом подчеркивало хрупкую фигуру. Волосы, отросшие почти до плеч, вились красивыми локонами: здешняя горничная знала свое дело. Старинный серебряный венец казался хрупким, невесомым.

Оберлинг, подойдя ко мне сзади, опустил мне на шею колье с блестящими прозрачными камнями: оно на миг обожгло меня, словно лед. Переплетение серебряных нитей было тонким, как паутина, камни мерцали словно капли воды. Ожерелье было сделано тем же мастером, что и мой венец. Более того, они составляли комплект.

— Откуда? — нашла я в зеркале глаза его отражения.

— Фамильное колье Оберлингов, — тихо признался Макс. — Я выпросил у Аристарха. Для тебя. Не спрашивай, откуда оно взялось. Никто уже не помнит.

— Тебе не кажется, что эта война Браенгов и Оберлингов куда длиннее, чем нам поведали?

Он развернул меня и легко поцеловал в губы.

— Какая разница? Главное, что мы победили.

— Я люблю тебя, Оберлинг, — прошептала я.

— Я знаю.

Не ответил. Что ж, наверное, так и должно быть. Достаточно одного признания не того мужчины. Не каждой женщине и такое достается. Да и что они значат, слова? Максимилиан укутал мои плечи и грудь в белый невесомый мех.

— Карета ждет нас, леди Оберлинг, — галантно сказал он, предлагая руку.

Я оперлась на его локоть и мы отправились на королевской бал.

О богиня! Я надеюсь, что никаких интриг на этом балу не будет. Супруг клятвенно обещал мне, что дневник и перстень принца он передаст его величеству на личной аудиенции. Не сегодня. Потом. Сегодня — просто бал, танцы. Даже из Оберлингов будут лишь молодые кузены, дабы не смущать меня.

Во дворце я уже была… однажды. Воспоминания не из приятных, но сейчас меня обнимал за талию Макс, и я почти не волновалась. Всё же мой супруг очень надежный человек.

В этот раз нас никто не ждал на мраморных ступенях. Мы приехали не одни: мимо проходили люди, едва не задевая нас. Дамы с высокими прическами, в узких и широких платьях, с сияющими бриллиантами шеями и запястьями, мужчины в черном, темно-синем и стальном. Мы оставили в карете верхнюю одежду, так было быстрее.

Макс явно был во дворце не первый и не второй раз, он уверено провел меня через широкий холл в распахнутые двери бального зала.

— Лорд Максимилиан Оберлинг! — объявил стоящий в дверях седой мужчина в ливрее. — Леди Оберлинг.

Всем было плевать.

Где-то играла музыка, великолепная, настоящая, живая, вызывающая дрожь в груди. Слышался смех и обрывки разговоров.

На миг мне вспомнился мой первый бал, и я быстро затолкала воспоминания глубже, обещая подумать об этом позже. Рука мужа крепко держала меня, увлекая вглубь толпы. Я уже совершенно не ориентировалась, и мне вдруг показалось, что это весело. Наконец, Макс нашел того, кого искал, и с упорством пса, почуявшего добычу, двинулся к окну.

— Владислав, — окликнул он красивого молодого человека. — Леонардо тоже здесь?

Да, Леонардо тоже был здесь. Молодые люди оказались примерно одного возраста: лет двадцать пять, не более. Темные кудрявые волосы, живые глаза, обаятельные улыбки — хороши, мерзавцы! А какой разворот плеч! Они были похожи, но один был чуть выше и полнее, другой свое изящество подчеркивал белоснежными кружевами манжетов и жабо. Я залюбовалась юношами.

— Ма-а-акс! — удивленно протянул тот, что ниже. — Неожиданно! Ты и на балу! А эта красотка — твоя супруга? Браенг?

— Миледи, — расширил глаза второй. — Вы без всякого сомнения затмеваете красотой почти всех дам в этом зале! Я даже начинаю сожалеть, что с детства помолвлен с Генриэттой Уминг!

Я рассмеялась серебристым смехом, сама удивляясь, до чего же это кокетливо получилось.

— Ах, милорд, — с улыбкой ответила я. — Не кручиньтесь напрасно! Если бы мне был дан выбор, я бы всё равно выбрала Максимилиана, ведь у него неоспоримое преимущество!

— Какое же? — ревниво спросил один из кузенов.

— Замок Нефф, разумеется.

Оберлинги грохнули хохотом.

— Макс, — утирая слезы с глаз, сказал Леонардо — тот что в кружевах. — Твоя супруга обворожительна. Кто бы мог подумать, что повезет именно тебе!

Мой супруг пожал плечами, пообещал вернуться позже и увлек меня в сторону танцев.

— Что я сказала смешного? — шепотом спросила я. — Я что-то сделала не так?

— Все Оберлинги ненавидят замок Нефф, — пояснил Макс. — Он холодный и злой. Они восприняли твои слова как остроумную шутку.

— Я не шутила.

— Я знаю. Хотя, признаться, обескуражен. Я думал, у меня есть и другие достоинства.

— Ваши… достоинства впечатляют, — прищурилась я. — Но говорить об этом вашим кузенам я не стану. К чему вам зависть?

— У тебя острый язычок, Мила, — ухмыльнулся Оберлинг. — Но я от него в восторге.

Вспомнив предшествующую балу ночь, я залилась краской. Я совершенно точно угадала, на что он намекал.

Сегодня я чувствовала себя любимой. Супруг красиво ухаживал за мной, предлагал то бокал вина, то какое-то угощение. Его рука то и дело скользила по моей талии. Знакомым представлял меня с нескрываемой гордостью. Потом мы с Максимилианом кружились в вальсе, после чего меня подхватил Леонардо, потом какой-то лорд. В одном из танцев, где постоянно менялись партнеры, я столкнулась с Кирьяном. Волна людей разлучила нас с супругом, вовлекла меня в бесконечный водоворот, опьянила восторгом и хмельной радостью.

Зал кружился вокруг, мелькали чьи-то лица, драгоценности, платья, яркие как цветы. Это было очень похоже на сумасшедшие ярмарочные хороводы в Славии: до головокружения, до безумного, чуть не истерического веселья. Танцуй, пока держат ноги! Я и танцевала. И смеялась, запрокидывая голову, с любопытством наблюдая, как кружится надо мной огромная хрустальная люстра.

В один момент я встретилась взглядом со знакомыми черными глазами, нестерпимо обжигающими то ли ненавистью, то ли восторгом.

Перехватило дыхание, меня повело. Нет, показалось. Не может он вдруг оказаться здесь, это просто немыслимо, невероятно! Просто кто-то похожий. Вмиг закружилась голова, я наступила на ногу партнеру раз, другой. Мне стало душно, по виску скользнула капля пота, в глазах заплясали стремительно густеющие звездочки.

Я, извинившись перед временным спутником (нет, мне не нужна помощь, благодарю), отошла к приоткрытому окну, жадно вдохнула свежий воздух и завертела головой. Кто же это был?

Он выделялся в толпе. Будучи ниже всех присутствующих, Таман источал такую уверенность в себе, такую властность, что люди расступались перед ним.

Он отпустил бороду. Она ему шла, удлинняя круглое лицо, придавая изящества и грозности. За полгода с ним произошли разительные изменения. Ко мне мягкой походкой приближался не юноша, но мужчина, грозный воин, опасный хищник. От такого умная женщина должна бежать не раздумывая.

Я же пожирала его глазами, забыв обо всём.

Моргнула, и словно оказалась в прошлом: я — своя, он — чужой, музыка, толпа, даже окно…

Но он был другой.

Морщины вокруг глаз — раньше их столько не было. Впалые щеки — он сильно похудел. Вызывающе роскошная одежда: черный шелковый камзол, расшитый сказочными красными и голубыми узорами, шелковый алый пояс, на плечи накинута бархатная с мехом куртка; широкие узорчатые штаны заправлены в высокие сапоги с загнутыми вверх носами. Он единственный позволил себе быть на балу в головном уборе — меховой шапке — в нарушение всех приличий. Дикарь. Варвар. Степняк.

Подойдя, он протянул ко мне ладони, и я, всё еще не веря, что он настоящий, вложила в них свои дрожащие холодные пальцы.

— Минем шабаки, — сказал мне степняк, и мой разум помутился, перехватило дыхание, задрожали колени.

Он взял меня за руку, потянул за собой на балкон, потом, сняв с себя куртку, заставил меня продеть руки в рукава. Куртка хранила его тепло. Поднял воротник, аккуратно снял с моих волос обруч, положил на перила и надел мне свою шапку.

— Холодно, — сказал он. — Ты можешь простудиться.

Перила балкона не показались ему препятствием. Легко подхватив меня на руки, Таман перепрыгнул через них прямо в сад.

Степняк прекрасно здесь ориентировался. В кромешной тьме не горело ни одного светильника, видимо, его величество не желал, чтобы гости ходили по его парку. Сделай Таман от меня шаг в сторону, и я бы потерялась.

Внезапно он усадил меня на какую-то невысокую каменную оградку, раздвинув мои колени, вклинился между ними и принялся жадно целовать. Мои руки сами собой обвились вокруг его шеи, погладили бритый затылок. Сердце колотилось о ребра, глаза закрывались. Я подставляла под его горячий рот губы, шею, плечи.

— Минем, — шептал он между поцелуями. — Минем. Моя.

Меня словно обухом ударили. Я отпрянула с ужасом, забилась в его руках, оттолкнула его. От резкого движения я чуть не упала со своей опоры, Таман едва успел ухватить меня за воротник. Он снова склонился к моему лицу, в его черных глазах мерцали звезды.

— Не смей, — хрипло прошептала я. — Нет!

— Почему?

— Я замужем. Я не кнесса Градская. Я леди Оберлинг.

— Ни одного степняка это ни разу не остановило, — хищно ухмыльнулся мужчина, лаская шершавыми пальцами мои ключицы.

— Я люблю своего мужа…

— Меня ты тоже любишь, минем шабаки.

Он отодвинул куртку, спустил с плеч платье, почти обнажив мою грудь. Шумно втянул воздух, оскалился, медленно склоняя голову.

— Если ты не остановишься, я возненавижу себя, — выдохнула я в отчаянии. — И тебя прокляну.

Он замер, поглядел мне в глаза и, сжав губы, резким движением поправил платье и запахнул куртку.

— Ты ничуть не изменилась, Мила-недотрога, — зло сказал степняк. — Ускользаешь, будто вода. Ты ведь моя женщина, моя — с того дня, когда я взял тебя за руку на балу.

— Ты женился? — спросила я, отворачиваясь.

— А что мне оставалось делать? Старейшины дали сроку до первого снега. Если бы я не привел супругу в шатер, меня бы прогнали прочь. Я искал тебя как одержимый, но тебя не было в Славии.

— Какая она, твоя жена?

Мне было больно, будто нож в груди.

— Она любит меня! — с вызовом ответил степняк. — Она не отказывает мне в объятьях!

Криво улыбнулась: я тоже не отказываю мужу ночью.

— Ты обещал, что я буду единственной. Если я уйду с тобой, что ты с ней сделаешь?

Пути в прошлое больше не было, наши дороги разошлись навсегда. Шанс был упущен. Но ответ услышать было любопытно.

— Я не могу ее выгнать, — опустил голову Таман. — Она ждет ребенка. Моего ребенка.

Вот так. Нож в груди провернули.

— Я могу ее убить. После родов.

Что? Я неверяще вскинула на него глаза.

— Но я не сделаю этого, — мрачно продолжил Таман.

Его ладони легли на мою шею, вдруг резко сжали ее.

— Я бы скорее убил тебя, если бы был уверен, что ты покинешь моё сердце, — прошептал он. — Если бы я мог вырвать тебя из своего сердца, я был бы счастлив. И пуст. Ты даешь мне силы. С твоим именем я просыпаюсь утром…

— Довольно!

Он замолчал покорно.

Это был совершенно незнакомый мне человек, очень сильный, очень злой. Перед ним хотелось склониться, сдаться на милость победителя. Почему он слушается меня? Какой силой я обладаю?

— Что ты делаешь здесь? — наконец, догадалась спросить я.

— Уж точно не ищу тебя, — сверкнул белыми зубами в темноте хищник. — Приехал договориться с королем Галлии. Мне нужны маги. Ему нужны кони.

— Почему не славские маги?

— Сладкая моя, из-за тебя я рассорил Степь со Славией. Теперь мне остается только молить Звездную кобылицу, чтобы не было пожаров. Я не хочу смотреть в глаза твоего отца. Поэтому я буду строить города и делать ирригационную систему.

— Ты всегда был максималистом, — покачала головой я. — Или всё, или ничего.

— В твоем случае — ничего!

Я отвернулась, прикусив губу.

— Ты вернешься в свой шатер к жене и всё будет, как прежде. Ты забудешь меня.

— Тебе мало признаний, шабаки минем? Никогда я не забуду тебя. Ты моя болезнь, лоза, проросшая внутрь меня, огонь в моей крови. Ты вода, дающая жизнь, ты солнце, согревающее степь, ты снег, дающий милосердный покой земле. Ты первая и ты последняя в моей жизни. Послушай! Увидев тебя сегодня, я думал, что умер и попал на небо. Я увезу тебя в степь против твоей воли. Я знаю, что я сильней тебя. Пройдет пара зим, и ты станешь моей всем существом, родишь мне детей.

Я похолодела. Он — может, и никто ему не помешает. Он хорошо знает меня — я лоза. Я склоняюсь под ветром, приспосабливаюсь. Я гнусь, не ломаясь.

— Нельзя, мне нельзя уезжать, Таман, — волнуясь, заговорила я. — Мой дом — не степь. У меня есть земля моих предков, моя земля, мой замок Нефф. Там люди, которых я поклялась беречь. Вот ты, будь у тебя выбор между мной и степью — что бы ты выбрал?

— Степь, — не раздумывая ответил он.

— Степь — часть тебя. Замок Нефф — часть меня. Увези меня — и я не буду целой. Понимаешь, без тебя я могу быть счастлива. Без моей земли уже нет.

Он молча опустил глаза, а потом развернулся и исчез в темноте, оставив меня одну. Сколько я простояла, глотая слезы, пока мои ноги не окоченели?

А потом я, шатаясь, побрела туда, откуда слышалась музыка.

Мне надо было… надо было вернуться. Я хочу домой! О, богиня, как же я хочу домой!

— Милослава, — схватил меня кто-то за плечи. — Что с тобой? Где ты была?

Я молча смотрела сквозь Юлианну.

— Твой супруг искал тебя, — сказала моя бабка. — Пойдем в карету. Незачем кормить сплетников.

Я покорно следовала за ней.

— Ты сбежала от него? Он тебя бил? Насиловал? — в голосе Юлианны гнев и беспокойство. — Поехали к нам. Если ты боишься его, живи у нас. Я никогда не желала отдать тебя за сумасшедшего, веришь? Прости, я не знала, что так выйдет. Я не желала тебе зла.

— Отвези меня к супругу. Ты ведь знаешь, где его дом?

— Ты уверена?

— Более чем.

— Милослава…

— Довольно! — истерически вскрикнула я. — Не надо…

Слезы хлынули из глаз, внутри пекло и горело. Я сложилась пополам в карете, едва удерживаясь от бабского воя. Как мне нужен был сейчас Макс! Я бы уткнулась ему в плечо и рассказала бы о самом большом искушении в своей жизни. Его руки закроют меня от всех бед, его губы осушат мои слезы. Кто сказал, что любовь — это пожар? Любовь — это ровное пламя родного очага. Любовь не сжигает, а согревает.

Я любила его сейчас как никогда в жизни.30f6fc

Таман… Он уже не мой, и никогда не был моим. Другая культура, другие обычаи — не нужно мне этого. Хочу тихо и спокойно жить в замке Нефф, растить детей — двух мальчиков и девочку, учить их магии, читать сказки зимними вечерами у камина и выращивать овощи в огороде. Это — счастье.

Или дикие скачки в степи, когда ветер в лицо? Мужчина, который сходит по тебе с ума? Великие свершения, целый народ, поклоняющийся тебе. Да, это манит, будто сладкая сказка. Но призналась сама себе — не справлюсь. Быть шабаки — это не только честь, но и огромная ответственность. Не гожусь я для больших дел. Не выдюжу, сломаюсь, подведу. А может, и справлюсь, только какая мне с того радость?

Нет во мне желания быть на виду, чужаки меня пугают, от грязи меня воротит.

Поэтому нет. С первого дня я не хотела в Степь, и решение моё не изменилось.

***

Я стояла, оперевшись на стену, прикрыв глаза. Правду говорила Юлианна — он безумен. В холле не осталось ни единой целой вещи. Весь дом лежал в руинах. Разломаны, растерзаны картины, изувечена мебель. Неудивительно, что однажды он выгорел — вероятно, так же плескал огнем, жег всё вокруг.

Было страшно, было больно внутри. А раньше Максимилиана я не боялась никогда.

Как давно он не пил! Я почти забыла, как это безобразно выглядит: мутный взгляд, застывшее лицо, дрожащие руки. И рычание, звериное рычание, выплескивающееся у него из горла.

Взгляд мужа сфокусировался на мне — не без труда. Лицо исказилось в муке, на скулах заходили желваки. Он мгновенно замолчал, крепко сжав челюсти.

Медленно, шатаясь, он приблизился ко мне — а я даже не успела подумать, что надо бежать, бежать прочь от этого сумасшедшего — больно схватил меня за волосы, заставил запрокинуть голову. Я высокая, но он выше. На глазах от боли выступили слезы. В таком положении я едва могла видеть его лицо. Из груди Максимилиана дыхание вырывалось с хрипом. Не в силах шевельнуть головой, боясь вымолвить хоть слово, я только могла глядеть и молиться про себя, чтобы не убил.

— Вернулась, — наконец, проскрипел он. — За вещами? Это забыла?

Он помахал перед моим носом серебряным обручем. В самом деле, я совершенно забыла про фамильный артефакт.

— Макс, послушай… — прошептала я.

Неправильно, я всё делаю неправильно.

— Послушать? Тебя? — зарычал он мне в лицо. — К чему мне твои лживые слова? Говорила, что любишь… Разве я просил меня любить? Нет, ты сама так решила. Для чего? Хотела побольней ударить? Ты в чужой одежде, с запахом другого на теле. Что ты можешь мне сказать?

Я молчала, лихорадочно думая, что мне делать.

— Я просил верности? Нет. Ты сама говорила: я твоя. Я буду верной. Я просил только не унижать меня. Любишь другого — уходи. Измену за моей спиной не потерплю, поняла?

Он с силой толкнул меня в стену. Я запустила руки в волосы, проверяя, много ли их осталось.

Оберлинг поднял руку, словно для удара, я отшатнулась и зажмурилась в страхе. Однако его пальцы касались моей щеки едва-едва, чуть слышно. Рука дрожала, на ней напряглись мускулы, надулись вены. Мне показалось, что он едва сдерживается, чтобы не разбить мне в кровь лицо. Чего он ждет? Я и сама знаю, что виновата. Я почти жажду боли, жду наказания.

В этот момент на меня словно снизошло озарение: полнолуние! Моё проклятие, моё спасение. Повернула голову и поцеловала его ладонь. Он дернулся как от удара, сжал губы, прищурился, но я уже решила, что буду делать.

Воспользовавшись его неподвижностью, я принялась дрожащими пальцами расстегивать его рубашку; провела ладонями по бурно вздымающейся от тяжелого дыхания груди. Робко прикоснулась губами к шее, провела кончиком языка по горькой от пота коже.

— Ты соображаешь, что делаешь? — хрипло спросил Оберлинг. — Думаешь, тебе это поможет?

Должно помочь, должно. Тело не лжет. Я же люблю тебя, слышишь? Больше всего на свете люблю…

Меня трясло всем телом как в лихорадке, но я, сжав зубы, чтобы не стучали, продолжала стаскивать с него рубашку.

— Не унижайся, мышь, — его слова били наотмашь. — Где твоя гордость?

Где? Я помню: где-то на берегу реки, там, еще в Славии, под кустом… моё свадебное платье, мои косы…

Я вскинула голову, обожгла его ненавидящим взглядом и взялась за пояс его брюк, сначала неуверенно, но потом резкими движениями принялась распутывать завязки. Его руки внезапно стали помогать моим, а затем он подхватил меня на руки, закинул на плечо и потащил в темноту.