глава одинадцатая

Глава 11

Мария Федоровна вернулась из Праги в облаке новостей, запахе дорогого дорожного парфюма и с ворохом впечатлений от пражского двора. За вечерним чаем в гостиной отеля она, наконец, смогла выдохнуть, сняв шляпку и позволив себе расслабиться в присутствии сына. Георгий, выбрав подходящий момент, рассказал ей о своих встречах на скале и чаепитии у дяди Берти.

— О, милый, Тория! — императрица всплеснула руками, и в её глазах мелькнула искренняя грусть. — Она замечательная девушка, умная, тонкая... Но, Георгий, она ведь немного старовата для тебя. Ей уже тридцать один, а в нашем кругу это, увы, почти приговор.

Она сделала глоток чая и покачала головой, глядя куда-то сквозь стену, словно видя свою сестру Александру, принцессу Уэльскую.

— Бедная Тория. Моя сестра Александра буквально тиранит её. Она не желает отпускать дочь от себя ни на шаг, превратила её в свою личную секретаршу и компаньонку. Боюсь, что её ждет печальная судьба старой девы при лондонском дворе. Александра слишком любит своих детей, но эта любовь… она душит.

Георгий слушал мать, и внутри него просыпался холодный расчет тактика.

«Старая дева», — подумал он. — «В 1899 году тридцать лет — это закат. А в моем мире — это самый расцвет интеллекта и женской силы».

— Именно это мне в ней и понравилось, Мамá, — спокойно произнес Георгий, помешивая ложечкой в чашке. — У неё есть то, чего нет у шестнадцатилетних принцесс из ваших альбомов. У неё есть характер, выкованный в этой самой «клетке». Она наблюдательна, она остра на язык и она… она настоящая.

Мария Федоровна внимательно посмотрела на сына. Её материнское чутье, отточенное годами интриг, забило тревогу. — Ты говоришь о ней с таким интересом, какого я не видела у тебя годами. Жорж, неужели ты всерьез думаешь о ней как о партии? Это вызовет дипломатический скандал. Александра ни за что её не отпустит, а Ники может не понять твоего выбора.

— Ники поймет то, что я ему объясню, — сказал Георгий, и в его голосе снова прозвучал металл, который так пугал врачей. — Мне не нужна декоративная жена, которая будет падать в обморок при виде карты военных действий. Мне нужен человек, способный понять, почему я трачу миллионы на радиостанции Попова и линкоры, а не на новые бальные платья.

Георгий понимал, что ситуация с Викторией — это не просто романтический интерес. Это была возможность:

Через Викторию можно было наладить неформальный канал связи с Лондоном, минуя неповоротливое министерство иностранных дел.

Ему нужен был соратник, а не «хрустальная ваза».

Если он сможет «выкрасть» Викторию из-под опеки её матери, это покажет всем, включая Ники и Аликс, что Цесаревич — самостоятельный игрок.

— Мамá, — Георгий накрыл руку матери своей ладонью. — Вы сами сказали, что её тиранят. Неужели вы, с вашим добрым сердцем, не хотели бы спасти племянницу от такой судьбы? Переезд в Россию, титул супруги Наследника… это ли не лучший финал для «бедной Тории»?

Мария Федоровна замолчала. Идея «спасения» близкого человека всегда была её слабым местом. Она представила лицо своей сестры Александры, когда та узнает о таком предложении, и на её губах появилась легкая, почти озорная улыбка.

— Ты невозможен, Георгий. Ты превратил политику в роман, а роман — в военную операцию.

— Жизнь — это и есть операция, Мамá. Главное — правильно выбрать союзников.

После ужина в дверь постучали. Вошел Котов, держа в руках небольшой сверток. — Ваше Высочество, курьер от принцессы Виктории. Просила передать лично вам.

Георгий вскрыл пакет. Внутри были две фото: та самая фотография, сделанная на скале. На ней он выглядел суровым, сосредоточенным, смотрящим куда-то за горизонт.Второе фото- сама Виктория,серьезно смотрящая куда -то,словно в тяжелых раздумьях. На обороте изящным почерком по-английски было написано:

«Для того, кто видит дым будущих пожаров. Надеюсь, на завтрашнем чае вы споете мне о том, как их потушить. Т.».

Георгий спрятал фото в нессесер. Мариенбад переставал быть скучным курортом. Он становился полем боя за будущее, где главной ставкой была женщина, которую все списали со счетов, но которая могла стать его самой верной броней.

Шли дни за днями, наполненные мягким августовским солнцем и размеренным ритмом курортной жизни. Мариенбад, казалось, выдохнул облегченно: визит двух высоких семейств протекал без скандалов и лишнего шума. Мария Федоровна и принц Эдуард проводили часы за длинными чаепитиями, обсуждая семейные дела, датских родственников и, разумеется, «несносного Вилли», чей воинственный дух в Берлине тревожил обоих.

В это время Георгий и Виктория были предоставлены сами себе. Их прогулки становились всё длиннее, а маршруты уходили всё дальше от людных колоннад в глубь лесистых холмов.

У них оказалось поразительно много тем для разговоров. Виктория, которую при лондонском дворе привыкли считать лишь тенью своей матери, раскрылась перед Георгием как блестящий собеседник.

— Вы знаете, Жорж, — говорила она, настраивая объектив своего «Кодака» на старую поваленную сосну, — фотография научила меня одной вещи: мир состоит из деталей, которые люди предпочитают не замечать. Они смотрят на фасад, но не видят трещин.

— В политике всё точно так же, Тория, — Георгий сидел на поваленном стволе, наблюдая за её уверенными движениями. — Все смотрят на блеск гвардейских мундиров в Петербурге или Лондоне, но никто не прислушивается к гулу внизу. А там тектонические плиты уже начали движение.

Она обернулась, и её насмешливый взгляд на мгновение стал серьезным. — Вы постоянно говорите о грядущем крахе. Папа считает вас пессимистом, но я вижу другое. Вы не боитесь этого краха, вы к нему готовитесь. Почему?

Георгий замолчал, подбирая слова. Он не мог сказать ей правду о 2026 годе, о дронах и позиционной войне. — Потому что я видел смерть слишком близко, чтобы верить в вечность праздников. Россия — это огромный корабль, у которого в трюмах пожар, а на палубе оркестр играет вальс. Я хочу потушить огонь до того, как детонируют погреба. И мне нужны люди, которые не побоятся спуститься со мной в этот трюм.