глава девятая

Глава 9

Большая игра на шахматной доске мира

Вечер в Мариенбаде наступал неспешно, словно тяжелый театральный занавес, сотканный из лилового бархата и золотой пыли, медленно опускался на уставшую от дневных светских забот Богемию. Солнце, раскаленным медным диском скатившись за зубчатые хребты покрытых вековыми елями гор, оставило после себя на небе лишь кроваво-оранжевую кайму, которая стремительно таяла, уступая место глубокой, пронзительной синеве.

Терраса фешенебельного отеля «Веймар» погружалась в мягкие, обволакивающие сумерки. Воздух, еще днем звенящий от жары, теперь остывал, наполняясь густыми, пьянящими ароматами цветущих чайных роз из гостиничного сада, влажной хвои и едва уловимой, специфической горечью минеральных источников. Где-то внизу, в парке, струнный квартет играл вальс Штрауса — музыка долетала сюда приглушенно, ненавязчивым фоном, идеально дополняя атмосферу застывшего, благополучного буржуазного рая.

Дядя Берти, принц Уэльский Альберт Эдуард, сбросив, наконец, бдительный и тягостный надзор личных врачей, приставленных строгой матерью, и избавившись от свиты официальных лиц, откинулся на спинку широкого плетеного кресла. В неверном свете зажигающихся газовых фонарей его грузная, монументальная фигура казалась еще более внушительной. Он расслабленно расстегнул нижнюю пуговицу щегольского шелкового жилета и с видимым, почти физиологическим наслаждением раскурил толстую, плотно скрученную гаванскую сигару. Перед ним и Георгием, на низком столике из темного дерева, стояли два пузатых хрустальных бокала с выдержанным французским бренди — темно-янтарным «лекарством для души», как любил называть его принц Уэльский, неизменно добавляя, что оно лечит от сплина куда лучше местной кислой воды.

Георгий сидел напротив, внешне абсолютно спокойный, забросив ногу на ногу в небрежной, светской позе. Однако его взгляд был неотрывно прикован к тлеющему рубиновому угольку на конце дядиной сигары. Сизый, плотный дым, пахнущий пряностями, дорогой кожей и терпким табачным листом, змеился над столиком, безжалостно дразня обоняние.

Курить хотелось смертельно. До первобытного, звериного спазма в горле, до легкой, предательской дрожи в кончиках пальцев. Мышечная память прежнего владельца тела, помноженная на привычки его собственного разума из другой эпохи, требовала никотина. Ему казалось, что он физически ощущает тяжесть хорошей сигареты между пальцами, спасительную едкость первой затяжки, проясняющей мысли. Но он лишь глубже вдохнул чистый горный воздух и решительно отогнал наваждение. Нет. Только не сейчас. Легкие этого тела, еще недавно изъеденные туберкулезом, были чудом исцелены, очищены и восстановлены. Они были его главным ресурсом, его физическим билетом в будущее. Рисковать этим хрупким сосудом ради минутной слабости было бы непростительной, преступной глупостью. Диктатор, которому предстояло перековать Империю, не имел права зависеть от скрученных сухих листьев.

— Знаешь, Жорж, — Берти выпустил изо рта густое, красивое облако дыма, которое медленно растворилось в вечернем воздухе, — все здесь, в Мариенбаде, да и во всей Европе, делают вид, что время остановилось. Посмотри на них. Они пьют воду, обсуждают скачки, покупают бриллианты своим содержанкам и верят, что этот золотой век разума будет длиться вечно. Скажи мне честно... ты действительно веришь, что мой племянник Вилли сойдет с ума настолько, чтобы поджечь эту прекрасную, уютную Европу?

Георгий перевел взгляд от сигары на лицо дяди. Принц Уэльский задал вопрос ленивым, почти светским тоном, но его выпуклые, водянисто-голубые глаза смотрели поверх бокала с бренди остро и цепко. За маской стареющего сибарита скрывался один из самых умных и безжалостных геополитических игроков своего времени.

— Он уже сходит, дядя, — голос Георгия прозвучал ровно, без тени эмоций, разрезая уютную тишину террасы, как скальпель. — Его амбиции физически не умещаются в границы Германии. Ему тесно. У него первоклассная армия, растущая индустрия, но у него нет главного — колониального размаха, который есть у вас. Он хочет флот, который бросит вызов вашему Гранд-Флиту. Он маниакально жаждет своего «места под солнцем», и он возьмет его, даже если для этого придется выжечь всё вокруг до тла.

Георгий сделал крошечный глоток бренди, смакуя обжигающую жидкость, и продолжил: — А на другом берегу Рейна французы спят и видят, как бы отомстить за позор тысяча восемьсот семидесятого года. Эльзас и Лотарингия для них — это не просто потерянные территории. Это незаживающая, гноящаяся рана на национальной гордости. Париж готов броситься в объятия к кому угодно, хоть к самому дьяволу, лишь бы вернуть Страсбург. Вильгельм строит дредноуты, Франция копит злобу и штыки. Рано или поздно этот гнойник лопнет, залив кровью весь континент.

Берти нахмурился. Толстые пальцы, унизанные тяжелыми золотыми перстнями с фамильными гербами, нервно покрутили ножку бокала. Мысль о стратегическом, глубоком союзе с Россией всегда казалась Лондону чем-то противоестественным, почти кощунственным. Вся британская дипломатия последних пятидесяти лет строилась на сдерживании русских.

— Но Россия и Англия… Побойся Бога, Жорж. Мы же как кит и медведь, — принц Уэльский горько усмехнулся. — Мы физически принадлежим к разным стихиям. Мы постоянно толкаемся боками. Большая Игра в Азии, Афганистан, Персия, ваш вечный, нездоровый интерес к Константинополю и Проливам… Британский лев никогда не сможет спать спокойно, пока русский медведь бродит у ворот Индии.

— А когда мы воевали друг с другом по-настоящему, дядя? Оглянитесь на историю, — Георгий мягко, но непреклонно перебил его. — Крымская кампания? Это было нелепое, трагическое недоразумение. Ссора из-за ключей от вифлеемской церкви, раздутая газетчиками и амбициями Наполеона Третьего. Это была ошибка дипломатов, за которую своими жизнями расплатились солдаты под Севастополем и ваша легкая кавалерия под Балаклавой. У нас нет и никогда не было общих границ, которые стоило бы перекраивать кровью.