Глава 8. Гость поневоле

Рэммора Кэндл спускалась по широкой банковской лестнице и спотыкалась. И спотыкалась она даже чаще обычного, а все оттого, что каблук на одной из туфелек сломался — и так не вовремя (как будто это когда-то происходит вовремя!). Ко всему прочему Рэммору одолевало слишком сильное волнение, ее тело слишком болело, слишком много всего произошло…

Для нее все это было просто… слишком!

От головы ведьмы все еще поднимался дым. Ее волосы в некоторых местах неаккуратно топорщились, криво обрезанные так, будто она сама взяла ножницы и решила что-то подправить в прическе. Что ж, так и было. Она кое-что подправила…

Немногим больше пятнадцати минут назад Рэммора вывалилась на пол из камина в своем флигеле. Чтобы описать ее в тот миг, лучше всего подошло бы два слова: «Какой кошмар!» Она обожгла локти, испачкала и разорвала платье, шляпка, едва держась, висела на последней булавке. Ведьма сломала руку, но самой ей казалось, что у нее переломано все тело. А еще из груди лез гадкий кашель, полный сажи.

Рэммора выплюнула клуб дыма, облако пыли и кровь со слюной. Неизвестно, каким чудом она доползла до столика с вязанием и взяла оттуда ножницы. С остервенением и болью ведьма отрезала все катушки ниток, которые были вплетены в ее волосы, не заботясь о стрижке. И стоило только последней катушке отлететь в сторону, как она потеряла сознание.

Очнулась Рэммора здесь же, на полу своего флигеля, спустя всего пару минут. Больше у нее ничего не было сломано, раны и ожоги зажили, выбитые суставы вправились. Ведьма поднялась и огляделась.

Камин горел. За окном шел дождь. Сама она стояла в огромном пятне сажи, которое соединялось с камином широкой черной полосой, оставленной на полу ее же собственным телом.

«Как все-таки хорошо, что я не живу в доме, — подумала Рэммора. — Это было бы не лучшее появление из камина гостиной. Эффектное — да, но не лучшее. Вывалиться под ноги разъяренной Корделии… Нет уж!»

Все тело по-прежнему болело, но сквозь боль ощущалось и кое-что новое. В голове поселилось теплое мягкое спокойствие, смешанное с легким предвкушением чего-то приятного, как бывает, когда излечился от долгой болезни, но еще не до конца осознаешь это. Кровь в венах словно оттаяла и потекла с новой силой, согревая ее вечно мерзнущие руки, ноги и губы. А еще Рэмморе невероятно захотелось кофе и имбирного печенья. Захотелось больше, чем сигарету. И еще выйти под дождь. И снять чертовы туфли, чтобы ощутить пол под ногами. И открыть ставни, чтобы ветер поселился в волосах…

Не веря своему счастью, Рэммора зажмурилась и томно потянулась. Она вернулась. Ее силы снова были с ней.

И тут ее сердце кольнуло острой иглой, и эта невидимая ранка заныла, как будто из нее начали выкачивать кровь. Она все поняла. И решила действовать.

Первым делом ведьма привела в порядок платье и шляпку — о, она действительно снова была собой. Все эти простые вещи, на которые еще вчера она тратила невероятное количество усилий, теперь получались легко и быстро. Дыры на платье затянулись, ткань очистилась и разгладилась, как будто ничего и не было — никаких тебе кувырканий в золе через камины. Не забыла Рэммора стереть также сажу и кровавые потеки с кожи.

Вернув себе пристойный вид, она взяла сумочку и снова подошла к камину. Огонь горел достаточно сильно. Ведьма ткнула кочергой в угли, проверяя, нет ли кого на той стороне. Кочерга не побелела, когда она ее вытащила, что означало: нечаянных свидетелей ее невиданному появлению не будет. Удовлетворенная этим фактом, Рэммора пригнулась и шагнула прямо в камин. Огонь, поднявшийся столбом, поглотил ее.

В следующее мгновение младшая сестра Кэндл перенеслась за несколько миль от Крик-Холла и пристроенного к нему флигеля. Ведьма оказалась в самом центре города, а если точнее, в здании «Банка гг. Горбэнкс», на третьем этаже, в небольшом вестибюле для особо важных клиентов.

Как Рэммора и предполагала, вестибюль был пуст. Камин, из которого она появилась, ярко горел, освещая зал с высокими потолками и деревянными панелями на стенах. У камина стояли глубокие кресла для тех, кто приносит банку настоящие деньги.

Быстрым шагом Рэммора направилась к ведущей вниз лестнице. На первой же ступени левый каблук подломился. Ведьма едва успела поймать равновесие.

«Должно быть, подарочек напоследок от любимой наставницы», — с ненавистью подумала она.

Ее наставница, единственная, кто ее, как она думала, понимал, была мертва — ведьма Кэндл почувствовала это сразу же, как только старуха испустила дух. Связь Рэмморы с Софией Кроу была крепче, чем у близких родственников, крепче, чем бывает даже у близнецов. Старая ведьма перестала существовать, и связь тут же исчезла, словно кто-то перерезал нитку. Еще утром Рэммора горько сожалела бы, страдала бы и, несомненно, очень горевала бы по той, что наставляла ее столько лет, но теперь думала: «Поделом тебе».

Причиной столь резкой перемены стало неожиданное открытие. Такое бывает, когда человек, которому ты доверяешь, как самому себе, спускаясь за тобой по лестнице, вдруг толкает тебя в спину, и ты падаешь, катишься по ступеням вниз, ломая кости и сворачивая шею с единственной лишь мыслью: «За что?!»

Старуха предала ее. Когда эта помешанная Клара заявилась в комнату, скулящая, как побитая собака, София не заметила — или сделала вид, что не заметила, чтобы не выдать себя, — как та в приступе безумия вырвала с волосами катушку ниток. Но Рэммора все видела: силы беспомощной Клары возросли многократно, стоило катушке отлететь прочь. Да, у нее в волосах оставалось еще около десятка их, но то, что она творила, лишившись всего одной, впечатляло!.. Колдовская нить, связывающая силы… Это вовсе не Корделия лишила сил Рэммору, как пыталась убедить ее София, а старуха лично: она сама заставила ее нацепить свои катушки, а еще всякий раз проверяла, «не снимала ли она катушечки, ее личные обереги, чтобы злые сестры Кэндл не смогли причинить никакого вреда любимой ученице».

А она, наивная дурочка, и верила, ведь глава ковена, бывшая Верховная, не навредит своей единственной последовательнице! Тварь…

Понятно, почему она связала силы своей дочери: та непредсказуема и безумна, поди угадай, что она выкинет, да еще и при ее-то былых возможностях. Но зачем ее, Рэммору, было связывать? Зачем?! Этого младшая ведьма Кэндл не понимала. Рэммора возненавидела старуху за ее ложь и предательство. Как София могла так поступить со своей единственной ученицей?!

Но ничего, утешала себя Рэммора, она и без старухи доведет дело до конца и помешает Корделии воплотить ее план. Да, в одиночку, да, лишенная совета, но у нее все получится.

Рэммору уже не волновало, кто написал провокационную записку. Сейчас у нее были дела намного более важные и намного более срочные.

Младшая ведьма Кэндл и не заметила, как оказалась на первом этаже. Вот и нужный ей коридор! Не успела она пройти по нему и десяти шагов, как дверь одного из кабинетов распахнулась, и ей навстречу вышел молодой человек в темно-зеленом пальто и шляпе. Потрясенная, Рэммора застыла на месте, глядя на родного племянника.

Виктор захлопнул дверь и приблизился танцующей походкой.

— Мое почтение, мадам! — радостно поприветствовал он тетушку и, не оборачиваясь, поскользил по мраморному полу прочь.

Рэммора глядела ему вслед и никак не могла отойти от шока. Что он здесь делает? Почему?

«Так, успокойся, — мысленно встряхнула она себя, когда ее племянник скрылся за углом. — Корделия говорила, что такое может случится. Он иногда проверяет своих тварей. Как они работают и тому подобное… Это не Виктор. И он меня не узнал. Вот и хорошо… А я, кажется, пришла туда, куда нужно».

Рэммора подошла к двери. На ней висела медная табличка: «Боул Колдрон, эсквайр. Старший клерк, уполномоченное лицо банка в вопросах…» Далее размещался весьма длинный список вопросов, в которых был уполномочен хозяин кабинета, что делало честь его деловой хватке.

Рэммора заставила себя собраться. Да, они его уже поймали, но речь ведь идет не о дружеских посиделках. Кто знает, что он может выкинуть. И пусть Мегана уверяет, что цепи нельзя разорвать, но это же всего лишь слова напыщенной гусыни, и только!

Младшая ведьма Кэндл сделала глубокий вздох и, не став стучать или спрашивать чьего-то дозволения, бесцеремонно повернула ручку.

Когда дверь открылась, Рэммора увидела стоящего к ней спиной толстяка. Услышав скрип двери, тот обернулся так резко, будто только и ждал удара в спину. Сразу же стало ясно: он предполагал увидеть не ее. И все равно толстяк разозлился.

— Кто вас впустил? — гневно спросил он. — Вы по записи?

— О, нет-нет, сэр… — начала Рэммора, нацепив маску трагизма и глубоких душевных страданий. — У меня очень срочное дело, и я надеялась, вы мне поможете.

— Боюсь, что мне нет дела до ваших… гхм… дел, — резко сказал хозяин кабинета, усаживаясь в свое кресло и начиная с показной занятостью листать какие-то бумаги в папках. — У меня горит отчет, и мне нужно закрыть его к праздникам.

— Ах! — жалобно выдохнула Рэммора. — Неужели вы меня сейчас выгоните? Неужели в вас нет ни капли сострадания к бедной женщине? Женщине, у которой… — она всхлипнула и промокнула уголок глаза перчаткой, — у которой случилось такое горе…

— Что за горе? — подозрительно поглядел на посетительницу мистер Колдрон.

— Моя… ах, моя… — она не выдержала, разрыдалась и тяжело рухнула в кресло для посетителей.

Клерк вскочил на ноги так резво, как будто в кабинете вдруг, как и за окном, пошел дождь, и тот попал ему за шиворот. Он подошел к плачущей женщине и неловко предложил ей свой платок. Она взяла не глядя, продолжая плакать в кружевную перчатку.

— Что у вас произошло? — спросил мистер Колдрон.

— Моя бедная тетушка… — всхлипнула Рэммора, — ах, как я ее любила…

— Почила с миром? — понимающе спросил мистер Колдрон, утешительно теребя посетительницу по плечу.

Рэммора на мгновение вздрогнула, представив себе, как именно «почила» София Кроу, и ничего мирного в этом не увидела. Но тем не менее хитрая ведьма продолжила:

— Все верно! Она была совсем плоха! И вот… и вот ее не стало.

— Мадам, но чем я-то вам могу помочь? — удивился мистер Колдрон. — Я ведь не занимаюсь похоронными услугами.

— Да, но вы занимаетесь деньгами и имуществом, не так ли? — осторожно выглядывая из-под перчатки, спросила Рэммора. — Мой адвокат, мистер Перкинс, старший партнер конторы «Перкинс и Мобб», что в Лондоне, заверил меня, что мне никто не поможет, кроме некоего почтенного мистера Колдрона, который занимался вопросами завещания и наследования моей тетушки. Он вас очень рекомендовал.

— Лестно слышать, мадам, — покивал клерк и, удостоверившись, что истерика не планируется, поспешил вернуться в свое уютное кресло. Сегодня ему почему-то никак не удавалось просидеть в нем и пяти минут — не к добру это. — И вам все правильно сказали: я занимаюсь деньгами и имуществом, но я не представляю, кем была ваша тетушка и кто вы такая. Прошу вас, утрите слезы и представьтесь.

Рэммора достала пудреницу. Повозившись с защелкой, она откинула крышечку и, сделав вид, что пытается припудрить покрасневший после наигранного плача нос, вытащила оттуда нечто круглое и скользкое. Она крепко сжала это нечто между пальцами, исподтишка направила на клерка и закрыла глаза.

В тот же миг в темноте опущенных век возник размытый образ — будто бы чей-то неясный силуэт. С каждым мгновением фигура по другую сторону стола обретала все большую четкость. Чем различимее она становилась, тем меньше оставалось в ней человеческого.

Это определенно был Котел. Чугунное брюхо, приваренное к жаровне с решеткой, металлические каркасы, топка и кромешная темнота на месте сердца.

Что ж, Мегана сказала правду. Тварь, которую она изловила, действительно прикидывалась мистером Боулом Колдроном, старшим клерком «Банка гг. Горбэнкс». Но, судя по человеческому обличью этого существа (потеющему толстяку с широкой красной плешью на макушке и трясущимися руками), поймать его вряд ли составило много труда. По крайней мере, это должно было быть гораздо легче, чем то, как это пыталась подать Мегана. А как она распиналась! Мол, пришлось погоняться, попотеть, проявить хитрость и изобретательность! Фу, противно! Хотя, что ей еще остается — только вот так, при помощи жалоб и преувеличения собственных заслуг, пытаться выклянчить немного благосклонности у Корделии.

Рэммора удовлетворенно улыбнулась — она пришла по адресу. Ведьма спрятала кошачий глаз, окончательно вытерла слезы и пытливо поглядела на толстяка.

— Мое имя мисс Тауни Браун, — сказала Рэммора Кэндл. — И меня интересует завещание и наследство моей недавно почившей тетушки.

— Мэм, вы ведь, надеюсь, знаете, что все дела о наследовании рассматриваются по истечении определенного срока после… кхм… отхода в… кхм… иной мир умершего лица. Умершее лицо… э-э-э… ваша почтенная тетушка… когда она почила с миром?

«Полчаса назад», — подумала Рэммора.

— О, сроки не имеют значения! — снова всхлипнула ведьма, в очередной раз запуская пластинку трагичности. — Ведь разговор о том, как я ее любила!

— А я-то полагал, что разговор о наследстве, — нахмурился мистер Колдрон. — И вообще, мисс, к сожалению, я ничем не могу вам помочь. Я должен получить официальное заключение, свидетельство о смерти и еще много-много важных документов. И лишь потом старший клерк по имени Боул Колдрон, эсквайр, будет вправе рассмотреть дело о наследовании. И тогда все только начнется, а это, смею заверить, весьма небыстрая процедура и… Сожалею.

Банковский клерк выжидающе посмотрел на посетительницу, всем своим видом намекая ей, что есть и другой, ускоренный, способ решения ее проблемы — конечно же, речь шла о портретах Его Величества в некотором количестве.

— Как жаль! — делано огорчилась Рэммора. — А мне рекомендовали вас как настоящего профессионала, как подлинную финансовую акулу, как мастера своего дела, как… лучшего в городе.

— Неужели? — заинтересованно приподнял бровь толстяк. — Этот ваш мистер Перкинс из Лондона весьма высокого обо мне…

— Мне говорил о вас не только мистер Перкинс. — Рэммора повозилась в сумочке. — Здесь все сказано.

Она протянула клерку сложенный вчетверо листок бумаги.

Мистер Колдрон развернул записку. В ней были написаны всего две буквы: «К. К.» Он вздрогнул, кажется, удивился, поднял на посетительницу глаза и в следующее мгновение вдруг кивнул. Взгляд его при этом медленно погас, как выключенные фары автомобиля, — с некоторым постепенным затуханием.

— Что от меня требуется? — спросил он глухим голосом.

Рэммора перестала притворяться.

— Вот и славненько, — сказала она своим обычным тоном, полным издевки и иронии. — А то этот спектакль меня уже порядком утомил. Прежде всего, мистер Колдрон, я хотела бы получить инструкции, которые были вам выданы последними. Мне нужно их увидеть. Немедленно.

Всем своим видом походя на вялого пациента лечебницы для душевнобольных «Бедлам», клерк неторопливо полез рукой во внутренний карман пиджака. Оттуда он извлек коричневый конверт и протянул его посетительнице.

Рэммора открыла конверт.

Да, старуха не лгала, когда говорила, что этот тип наведывался к ним и пытался угрожать. Тогда еще младшая сестра Кэндл не знала, кто именно руководит его действиями, но искренне полагала, что это не кто иная, как Мегана, хотя мотив ее был неясен. Сейчас же, вглядевшись в письмо и мгновенно узнав почерк, она поняла, что ошибалась. Эти инструкции написал Джозеф, хоть и поставил инициалы Корделии в конце.

Что ж, теперь все встало на свои места. Джозеф захотел окончательно унизить мать и сестру и для этого решил отобрать у них дом. Мысль и правда неплохая, но вот жалость: у нее, Рэмморы Кэндл, истинной наследницы Гаррет-Кроу, есть собственные мысли на этот счет.

— Мистер Колдрон, — сказала она, возвращая толстяку записку (незачем выдавать себя раньше времени, забирая ее с собой). — Учитывая, что вы очень серьезно подошли к делам такого себе поместья Гаррет-Кроу и его жильцов, я могу надеяться, что у вас есть все бумаги, касающиеся и остальной собственности семьи Кроу? Да и завещание покойной Софии Кроу, нужно полагать, также находится у вас. Я требую немедленно мне его предоставить.

Мистер Колдрон, по-прежнему находясь в некоей прострации, встал и сонной походкой направился к стеллажам. Покопавшись на одной из полок, он извлек оттуда коричневую папку и вернулся за стол. Машинально распутав завязки, он достал кипу бумаг. Одну из них он протянул посетительнице.

Рэммора пробежала документ глазами, бормоча себе под нос.

— «Я, София Кроу, находясь в здравом уме и твердой памяти…» так-так… Ага! — воскликнула она. — Вот оно! «Завещаю мой дом, особняк Гаррет-Кроу, моей любимой ученице и преданной подруге Рэмморе Кэндл». Мистер Колдрон, вы видите это? Одно-единственное имя. Мое. Меня зовут Рэммора Кэндл. Без «эсквайр»! Я хочу немедленно получить мое наследство! Как это сделать?

— Делу семьи Кроу уже был дан ход, — начал клерк. — Душеприказчик мадам Кроу, мистер Арнольд, давно перестал служить семье Кроу, так как упомянутые господа были не в состоянии оплачивать его услуги. Посему копия завещания осталась на попечении конторы и могла быть выдана по первому требованию причастных лиц. Я получил заверенную копию, которая и находится у вас в руках. Для того чтобы привести завещание в исполнение, требуется официальное уведомление о смерти завещателя, но это формальность. Привести завещание в исполнение может любой назначенный адвокат, но это формальность. Приведение завещания в исполнение надлежит проводить в последнем месте жительства покойного, но это формальность. Так как вы единственный наследник и тяжб не намечается, чтобы получить наследство, вам нужно подтвердить вашу личность, но это…

— Формальность, — торопливо закончила Рэммора. — Мистер Колдрон, как я могу получить мое наследство, — она сделала выразительную паузу, — опустив все формальности?

— Поставьте здесь подпись, — он протянул ей бумаги из толстой кипы и кивнул на чернильную ручку для посетителей. — И вот здесь. А еще здесь и вот здесь… Все верно. Я передам бумаги адвокату банка, и он все подготовит. А сейчас поздравляю: вы вступили в наследование Гаррет-Кроу и всего имущества, находящегося на его территории.

— Как все оказывается легко и просто, если ты ведьма, — самодовольно сказала Рэммора. — Никаких тебе очередей, никаких проволочек, беготни по кабинетам, суетливых адвокатов, никакой бюрократии.

— Что-нибудь еще, мадам? — спросил клерк.

— Отнюдь, мистер Колдрон. Последнее уточнение. Я хоть сейчас могу отправиться в Гаррет-Кроу и объявить всем тамошним крысам, что у них появилась новая хозяйка?

— Да, официальное подтверждение и уведомления для всех оставленных за завещанием лиц — это всего лишь формальность.

— То есть я могу прийти туда и вышвырнуть помешанную девчонку Кроу за двери? — Рэммора безжалостно улыбнулась. — Что ж, не говорите, я и так уже поняла. Благодарю за содействие, мистер Колдрон. Я знаю, как вы заняты, поэтому не буду вас более отвлекать.

Она кивнула клерку, поднялась на ноги и направилась к двери.

Как только ведьма вышла в коридор, мистер Колдрон, провожающий ее тусклым взглядом, хмыкнул и улыбнулся. Он вновь стал собой… Хотя, по правде сказать, он все это время собой и оставался. Что ж, теперь он знает, кто именно им манипулировал. Теперь он знает и расскажет обо всем боссу!

Мистер Колдрон поднялся, но стоило ему оказаться на ногах, как от всей его решительности не осталось и следа. Босс недавно ушел, и настроение у него было не из лучших. А у него, Боула Колдрона, эсквайра, еще отчет недоделан… Стоит ли эта странная мисс Кэндл, которой совершенно наплевать на заботы деловых людей, того, чтобы бежать за боссом и разыскивать его по всему городу? И еще, возможно, угодить при этом под дождь! Да, она является сюда и начинает дергать им, как ей вздумается, но какова все-таки срочность? Или это может немного подождать… Что ж, пожалуй, ничего страшного не произойдет, если он все же сперва доделает отчеты…

— Да, — уверил он себя. — Ничего страшного не произойдет.

В гостиной Крик-Холла горел камин, на каждом столике стояли канделябры с десятками свечей, хозяева зажгли все лампы, а под потолком висели светящиеся шарики.

И все равно было темно. Быть может, так казалось из-за мрачных нарядов гостей или из-за позднего дождливого вечера за окном, который будто пытался пролезть в дом. Но скорее всего, обстановка в гостиной выглядела зловещей и мрачной сугубо для Виктора, который бродил среди этих чужаков, никем не узнаваемый, ни с кем не обменивающийся даже парой слов, никем не замечаемый.

Собственная незначительность Виктору сейчас была только на руку. В среде репортеров, ведущих журналистское расследование, незаметность ценится превыше всего, и шанс оказаться там, где на тебя не обращают никакого внимания, выдается очень редко. Виктор не мог его упустить: он слушал, глядел и подмечал. И то, что он видел, ему не нравилось, более того — оно его пугало. Как пугало старую госпожу Джину Кэндл электричество. К слову, именно из-за этого в Крик-Холле до сих пор было только газовое освещение.

Виктор вдруг поймал себя на мысли, что никогда раньше не задумывался о том, как же в таком случае работают холодильник или радиоприемник. Что ж, теперь он знал. Чтобы сохранить колбасу в холоде или послушать любимое радиошоу, маме не нужно электричество.

В гостиной собралось столько народу, что Виктору порой приходилось протискиваться. В некоторых из присутствующих он узнавал дальних родственников, но никакого воодушевления от подобных встреч не испытывал. Виктор чувствовал себя среди всех этих людей неуютно, неловко и неуместно. Плохое настроение усугублялось тем, что у него был всего один костюм — темно-зеленая тройка, в которой он приехал, в то время как гости разоделись, как на бал.

Когда они с Кристиной вернулись домой, сестра велела ему ждать здесь и проследить, чтобы никто не занял «своей наглой гостевой тушкой место для славного малыша». Сама она тем временем собиралась спросить у мамы разрешения собрать свою «расчудесную» покупку в гостиной. Виктор уже начал было спорить, но Кристина, не желая ничего слушать, заявила: «Ты обещал помочь, так что только попробуй улизнуть, мистер Ленивый Ускользун!» — и убежала на кухню. Разрешение спрашивалось уже больше часа…

Именно так Виктор и оказался брошен и забыт в море чужих бесед, сигарно-сигаретного дыма и хриплого, каркающего смеха. Злясь, как это часто случалось в последнее время, на весь проклятый мир, он застыл у камина в полном одиночестве, протянув руки к огню.

Над головой невысоко висел один из этих странных светящихся шариков…

Виктора вдруг заинтересовал вопрос: а что случится, если дотянуться и ткнуть в него? Не упадет ли он тогда на кого-нибудь из этих гостей? Важности и напыщенности у кого-то из них в таком случае точно поубавится — может, тот даже, глубоко оскорбившись, отправится в свою комнату и вечер (лично для него, Виктора) будет не так сильно испорчен…

Виктор в тот момент еще не знал, что для него вечер испорчен не будет. Поскольку этим вечером он умрет. Да, все верно: умрет.

Сам бы он, не без доли фатализма, посчитал, что лучше и быть не может: отправиться на покой, перестать испытывать боль и ненависть к той, которая совершила столь немыслимую подлость. Лучше бы она переехала его машиной. Лучше бы удавила его во сне. Лучше бы… Да что угодно лучше, чем наблюдать самодовольную рожу кузена Сирила, расхаживающего повсюду и рассуждающего на всю гостиную, как ему повезло и как он счастлив, при этом не упуская случая упомянуть, что когда-то его невеста бросила его кузена-неудачника Виктора, который «только что был где-то здесь. Вы его не видели? Такой неприметный хлыщ в нищенском зеленом костюмчике…».

Да, знай Виктор, что его вскоре ждет, он бы не сомневался: это лучший вечер, чтобы сбежать от всего, что его окружает и что он так ненавидит. Но он не знал. Он ненавидел Сирила, ненавидел его близняшку-подпевалу Мими, ненавидел Сашу. И с ненавистью глядел на висящие над головами гостей стеклянные шары, рассеивающие теплый рыжеватый свет.

Шары эти висели сами по себе — никаких нитей. Виктор решил, что к этому приложили руку фокусники Петровски, хотя, быть может, во всем виноваты и… ведьмы. Он уже ни в чем не был уверен. Кроме разве что того, что еще пару дней назад он ни за что не поверил бы даже в само существование ведьм.

Неприятнее всего было перестать лгать самому себе и принять тот факт, что он вообще ничего не хотел замечать у себя под носом, что странности, окружающие его сейчас, не появились вдруг из ниоткуда, что различное необъяснимое, абсурдное и попросту невозможное творилось прямо у него на глазах с самого детства.

Он был зол. Оскорблен. В ярости. Он чувствовал себя так, будто стал жертвой жестокого розыгрыша, обмана, и еще горше становилось от понимания того, что никто его ни разу так и не обманул. Даже тетушка Рэммора, поджигающая сигареты взглядом. Он сам виноват — и почему ни разу не спросил, как она это делает, при этом помешав ей, как обычно, отшутиться? Должно быть, потому что все это его не слишком интересовало. Но сейчас… О да, сейчас он не мог перестать думать об этом. Не мог больше отвести взгляд или проигнорировать. Он словно оттолкнул от себя полупрозрачную портьеру, которая загораживала сцену. На первый взгляд все осталось таким же, как и за мгновение до того, но все эти мелочи (обрывки разговоров, странности в поведении, манерах и внешнем виде ведущих их людей, кое-какие изменения в доме и прочее) больше не могли прятаться и сливаться с обстановкой с прежней легкостью. Виктор сразу же стал замечать, как замечает человек, которому шепнули на ухо: «Все кругом — не то, чем кажется. Погляди: они же все прикидываются…»

Кот Коннелли, который просто ненавидит, когда его называют Конни, запрыгивает на высокую спинку кресла, в котором сидит дядюшка Джозеф. Но этот кот ведь ничего не видит, поскольку глаза его скрыты повязкой. Как же он в таком случае ориентируется? Да и прыжком это тяжело назвать — скорее он вальяжно воспаряет на спинку дядюшкиного кресла.

Дядюшка Джозеф в безупречном вишневом костюме с нафабренной прической, с заглаженными назад иссиня-черными волосами… Да ведь еще вчера вечером он был отчаянно лысоват, а оставшиеся жалкие локоны напоминали скомканную белесую паутину! И это касалось не только его прически. Форма лица, фигура — все изменилось: дядюшка подтянулся, осанка выпрямилась, он избавился от живота и обвислых щек. Если на его лице и остались морщины, то они делали его скорее величественным, нежели старым. И как так вышло, что вечно простуженная развалина дядюшка Джозеф превратилась в почтенного джентльмена мистера Кэндла, великолепного хозяина Крик-Холла? А как он себя важно держит! Как церемонно он беседует с немолодым грубого вида мужчиной, которого зовут то ли Фирч, то ли Ферч!

Сам то ли Фирч, то ли Ферч все отпивает и отпивает из своего бокала вино, но дело в том, что стеклянный бокал прозрачен и прекрасно видно: стоит вину закончиться, как оно появляется в нем снова. То ли Фирч, то ли Ферч при этом рассеянно барабанит пальцами по столику, на котором за считаные мгновения засыхают стоящие в вазе цветы. Их лепестки и листья опадают на кружевную салфетку, но в следующую же секунду поднимаются по воздуху обратно, цепляются на свои прежние места, при этом багрянец и зелень тут же возвращаются в бутоны и стебли так, словно кто-то намеренно сгущает краски.

Краски сгущала пожилая дама с пугающим своей нелепостью совершенно детским лицом, которая в волнении и страхе сжимала столешницу с другой стороны. Так выражалась ее неосознанная реакция на ворчание и упреки еще более древней старухи, отчитывающей ее, словно девочку.

«Матери и дочери никогда не меняются, — подумал Виктор. — Но не все матери при этом заставляют свою дочь испытывать боль, одним лишь взглядом прочерчивая у нее на скуле тонкую кровавую полосу, будто опасной бритвой».

Должно быть, дочь сильно провинилась. Хотя, учитывая склочный вид матушки (чрезмерно напудренного ходячего трупа в огромной шляпе, в тени которой мог бы укрыться от дождя, наверное, полк солдат), легко было предположить, что ее дочь всего лишь съела на одно пирожное больше, нежели ей полагалось.

Пирожные с заварным кремом и сахарной пудрой, выставленные на огромном серебряном блюде, в свою очередь, пользовались особым вниманием миссис Маргарет Тилли, председателя почетного Клуба Настоящих Леди Уэлихолна, членом которого была тетушка Мегана. Вела себя миссис Тилли, как отметил Виктор, не совсем так, как должны себя вести Настоящие Леди. Быть может, это были всего лишь жадность и обжорство, а вовсе никакое не колдовство, но миссис Тилли как раз отправляла в рот уже восьмое или девятое пирожное. Проделывала она это одним быстрым движением, и пирожное мгновенно исчезало в ее словно внезапно расширившемся рту. Одного такого пирожного Виктору хватило бы на довольно продолжительное чаепитие, но миссис Тилли, видимо, решила победить их все и пока что справлялась весьма недурно. Как и стайка непримечательных джентльменов у другого подноса с угощением. Те и вовсе не утруждались засовыванием пирожных в рот. Они просто брали их в руку, и угощение стремительно исчезало прямо оттуда. Виктора даже передернуло, когда он представил себе, что у каждого из этих незнакомых неприятных типов в ладонях прорезаны вторые рты.

Что касается второго рта, то и второй, а заодно и третий с четвертым точно имелись в наличии у мадам Селен Палмер, поскольку она одновременно умудрялась пожаловаться на свою горькую судьбу или на «нынешнюю, не заслуживающую доверия и неизменно разочаровывающую молодежь» одновременно доброй дюжине собеседников. Если она и обладала колдовской силой, то это точно было мастерство сплетницы.

— …Невероятная неблагодарность, миссис Саммер! — возмущалась Селен громким шепотом, склонившись к уху сморщенной женщины с кривым носом и длинным тонким подбородком. — Это ведь я ее всему научила!

— …И вообразите только мое удивление, мистер Тачбоун, когда я выяснила, что их младший мальчишка даже не знает азов тайной грамоты, — презрительно бросила в то же время Селен горбуну, которого больше портила безвкусная полосатая жилетка, чем его горб. — Это просто неприемлемо! Что говорить о нынешнем подходе к воспитанию…

— …А чемоданы? Они такие тяжелые… — жаловалась Селен смуглому человеку в идеально сидящем костюме; она называла его «мой дорогой посол». — Конечно, я не могла не взять с собой все свои старые, но никогда не устаревающие книги по воспитанию молодых леди, желающих приобщиться к тайной науке. Если бы мне не возбранялось самой доставить чемоданы от машины прямиком в мою комнату, если вы понимаете, о чем я, ну, через окно, я бы не просила этого неотесанного, невоспитанного чурбана…

И так далее…

Что ж, Виктор и правда чувствовал себя чурбаном. Как можно было списать всего лишь на странность то, что отражение стоящей возле большого зеркала гостиной миловидной женщины вертится на месте, словно великосветская модница, поправляя прическу и отряхивая платье, притом что сама женщина стоит на месте и вовсе не шевелится? Или как можно было списать на дешевые трюки и цирковые фокусы выходки Петровски? Чета известных гастролеров развлекала прочих гостей, но явно больше развлекалась сама, демонстрируя свои «умения» и при этом бессовестно делая вид, что ничего не происходит. Фред ненавязчиво и с некоторой ленцой во взгляде — разве только не зевая — вдруг взял и прошел прямо сквозь жену, словно она бестелесный призрак. Мари ответила ему тем же — и так же беззаботно. И это было самое безобидное и банальное из того, что они вытворяли. Выходки Петровски, как ни странно, не вызывали ни всеобщего восхищения, ни вообще какой-либо иной реакции, кроме осуждения и хмурых взглядов. Это общество явно не одобряло не только их образ жизни, но и их экспрессивность.

Между тем прочие вели себя не менее вызывающе и подозрительно. Десятки странных людей в незаметно расширившейся едва ли не втрое гостиной…

Дом, к слову, также изменился. Появились комнаты, которых раньше не было, — теперь каждый этаж напоминал гостиничный коридор с дюжиной дверей по каждую сторону, разве что медные номерки отсутствовали…

И никого все это не смущало!

Родственнички-Кэндлы — кто бы сомневался! — были в курсе происходящего. Даже младшие дети.

Виктор понял это, когда стал свидетелем крайне неприятной сцены, произошедшей в углу гостиной, в тени картины, на которой был изображен дедушка, старый господин Кэндл.

Беседа велась громким шепотом. Две фигуры — маленькая и большая — напоминали персонажей страшной сказки: их тени падали на стену зловещими непроглядными силуэтами, и в дрожащем свете свечей казалось, будто они стекают чернильными потоками на пол. Маленькая фигура принадлежала Томми, большая — дядюшке Джозефу. Поначалу Виктор предположил, что дядюшку, должно быть, уже утомила светская беседа, но после первых же оброненных слов он понял, что Джозефа просто застали врасплох.

— …Я думаю, мама не станет с тобой церемониться, — говорил Томми с незнакомыми угрожающими нотками в голосе. Он, кажется, нисколько не боялся нависшую над ним и сжавшую кулаки громадину дядюшки. — Особенно после того, как все узнает. Она сказала тетушке Мегане, я сам слышал, что она только теряет с тобой терпение, и еще хотя бы одна выходка…

На дядюшку было страшно смотреть. Его помолодевшее лицо исказилось от ненависти. Виктор решил, что он вот-вот разорвет Томми голыми руками, после чего с плотоядным восторгом разбросает его куски по всей гостиной.

— Ты! — дядюшка в ярости ткнул пальцем в племянника. Он был так поражен, что казалось, вот-вот задохнется, поскольку просто забудет сделать вдох. — Ты… смеешь являться сюда и угрожать мне? Это… это… это достойно уважения.

— Что? — не поверил Томми собственным ушам. Виктор был озадачен не меньше.

— У тебя есть хребет, — справедливо заметил дядюшка. Судя по всему, дядюшка больше не злился — странное дело, но выглядел он откровенно довольным. — Ты настоящий Кэндл, не то что твой жалкий папочка или этот тюфяк Виктор. То, что ты отрастил зубки, достойно уважения… Так уж и быть, я сделаю то, что ты просишь. Я сниму с тебя проклятие. Стой и не шевелись.

Томми застыл, будто не в силах поверить, что все прошло так легко, а дядюшка взял его одной рукой за плечо, а другой размахнулся и… пощечина обожгла мальчику щеку. Томми вскрикнул.

Никто из присутствующих не обратил внимания — все были слишком заняты своими делами. Виктор дернулся, но ничего не успел сделать. А еще он подумал, что мальчишка сам заслужил, — он ведь действительно угрожал.

На глаза Томми наворачивались слезы. Мальчик был готов расплакаться от боли и обиды.

— Не смей, — пригрозил Джозеф Кэндл, вцепившись ему в плечо своими кривыми пальцами. — Не порти момент. Не смей реветь, не заставляй меня думать, что я в тебе обманулся.

— Это что, было обязательно? — пытаясь сдержать слезы, проканючил Томми, потирая щеку. — Только так можно было снять проклятие?

— Нет, но мне очень захотелось, — злобно признался дядюшка. — И еще. Никогда больше не смей мне угрожать, ты, жалкий мальчишка. Иначе поплатишься. Радуйся, что сейчас твоя наглость тебе помогла, но твое везение распространяется только на этот раз. А теперь брысь отсюда, у меня встреча.

Томми последовал приказу, а дядюшка Джозеф, смерив его удаляющуюся фигуру преисполненным подозрения взглядом, кивнул мистеру Греггсону, тому самому, что прибыл в Крик-Холл вместе с женой и дочерьми, и отправился в библиотеку. Мистер Греггсон последовал за ним, ведя за собой, словно на поводке, свою старшую дочь, кашляющую и спотыкающуюся через шаг. Виктор подумал, что ей лучше бы в постели полежать, чем составлять компанию отцу и дышать всем этим дымом…

Они ушли, и Виктор продолжил наблюдение. Его снова отчаянно заинтересовал кот. Особенно после того, что он услышал.

— Коннелли? Его глаза? Какая жалость! Но ты уверен? Подумать только?! Что бы это могло значить? — удивленным полушепотом щебетала девушка с брошью и пером в извивающейся волнами прическе. Она говорила с восьмифутовым великаном в дорогом черном костюме-тройке, который был ее немым братом. Хоупы. Джелия и Найджел. Виктор «познакомился» с ними вчера, когда тащил гигантские чемоданы по лестнице, ведь гости, само собой, и не думали заниматься своим багажом.

— Но откуда ты знаешь? — спросила девушка.

Отвечая на ее вопрос, Найджел дернул щекой и приподнял бровь, но Джелия прекрасно все поняла, поскольку тут же продолжила:

— Они сами вырезали их? Должно быть, он их ненавидит. Да, ты прав: ему есть за что их ненавидеть.

Найджел ничего не произнес — он лаконично поджал левый уголок губы и едва заметно прищурил правый глаз. Возмущение Джелии лишь возросло, когда брат дернул кончиком носа.

— Да плевать мне на их кота! Как ты не поймешь: меня волнует, зачем они это сделали! Все предельно просто: то ли им нужно было куда-то заглянуть, то ли что-то подсмотреть, то ли кого-то увидеть. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Найджел понимал — это было видно по его расширившимся ноздрям. Но тут он сделал совершенно невероятное — слегка наклонил голову набок, нахмурил лоб и пошевелил губами.

— А я хочу знать точно! — ответила Джелия, неизвестно отчего вдруг впав в ярость, что ее заметно испортило. — Ты ведь догадываешься о том, что она затевает! Думаешь, самое время рискнуть и подлизаться к ней? Не бойся, она слишком занята своими постоянными ссорами с сестрами. Ты слышал, как она кричала, когда Рэммора отлучилась из кухни без ее ведома?..

Виктор закрыл глаза и потер веки. Он устал от всего этого. От дома, от родственников, от гостей и от тайн… Он хотел просто пойти в свою комнату и лечь спать. И пусть только Ирландцу за стеной вздумается поделиться с ним через вытяжку своими соображениями по какому бы то ни было поводу…

Виктор дождался, пока одно из кресел у камина опустеет, и сел в него. Сцепив руки и уперев в них подбородок, он вновь уставился на одного из гостей, перевел взгляд на другого и продолжил подмечать странности, хоть и не желал этого.

Эти люди будто нарочно пытались «броситься в глаза», они не могли бы привлечь большего внимания, чем делали это сейчас, даже если бы вдруг начали по очереди кричать галкой. У кого-то жили собственной жизнью бокалы и сигары, у кого-то из карманов летели искры. Были даже те, кто уходил из гостиной и появлялся снова, проходя прямо сквозь стену и не утруждаясь поиском двери…

Хмуро и зло глядя на все это, Виктор пытался вспомнить, что же именно заставило его поверить окончательно. Ведь он уже знал — не догадывался, но точно знал. До того, как они с Кристиной вернулись домой, до того, как он попал на это сборище странных людей. На памятном интервью в кафе Кристина сказала, что мама — ведьма. Он поверил уже тогда, хоть всячески и убеждал себя в обратном? Или все случилось после? Когда он следил за Бигглем? А может быть, раньше? Когда услышал голос из-за стены, который исходил из пустой комнаты?

— Эй! — Кто-то ткнул Виктора в бок острым, как спица, локтем. Это была Кристина. Наконец-то Кристина. — Ты здесь не заснул? Вот и я!

Она держала в руках коробку. Сверху был навален ворох старой одежды: дырявое пальто, брюки, жилетка и прочее… И как она только умудрилась поднять все это?

«Ах да… — угрюмо подумал Виктор. — Она тоже, наверное, одна из них…»

— Почему так долго? — спросил он. — Я здесь почти состарился и умер…

— Не начинай, — сказала Кристина и с воодушевленной улыбкой добавила: — Просто не терпится собрать малыша!

Брат с сестрой открыли коробку. Внутри оказалось множество деревянных деталей, металлические крепления и туго набитый кожаный мешок. На картонке была изображена инструкция — схема сборки: «Расчудесное самораскладное пугало» явно не желало самораскладываться.

Возня у камина привлекла внимание — кругом начали собираться заинтересовавшиеся гости. Кристина взялась руководить, а Виктор под всеобщее одобрение — собирать.

— Да не сюда! — ворчала сестра. — Это пальцы! Ты что, не видишь?

У «Расчудесного самораскладного пугала» действительно были пальцы. Деревянные точеные колодки. Увидев, что все суставы нужно присоединять, Виктор ужаснулся — он не разберется с этим пугалом и до завтра.

Но работа пошла быстро. Суставы легко крепились: сочленения обтягивались специальными хомутами и соединялись болтами, которые мягко входили в предназначенные для них пазы. Вскоре деревянная кисть с пятью длиннющими пальцами была собрана и показана восхищенной публике и еще более восхищенной Кристине.

С плечами и предплечьями все обстояло еще проще: локти двигались на шарнирах… Немного повозившись, Виктор присоединил кисть к руке.

— Что дальше? — спросил он, откладывая готовую часть пугального тела.

— Берись за ногу, естественно, — нетерпеливо велела Кристина. — Я уже почти собрала вторую руку.

С ногами все было совсем просто. Коленный шарнир, шарнир ступни. Болты закрутить, болты затянуть… По сути, все это напоминало сборку куклы. Огромной куклы. Виктор не мог не признать, что ему нравится: действительно, интересное занятие для всей семьи. Вот только не для этой семьи…

Кристина тем временем принялась за вторую ногу.

— Как это вскрыть? — спросил Виктор, пытаясь прощупать то, что находится внутри кожаного мешка, который должен был служить пугалу торсом. Внутри находилось что-то твердое и жесткое — то ли каркас, то ли еще что… По бокам, сверху и снизу из этого мешка наружу торчали деревянные крепления для конечностей и головы.

— Что? — ужаснулась Кристина. — Ничего не нужно вскрывать!

— У него внутри что-то есть, — пояснил Виктор. — Я что-то чувствую. Кажется, туда вшита какая-то деталь…

— Не тронь! — гневно воскликнула Кристина, словно брат собрался играть со спичками, забравшись в духовку. — В инструкции ничего не сказано о вскрытии. Он почти готов. Присоединяй конечности.

— Но…

— Кому сказано?!

— Ладно.

Виктор смирился. Он прикрепил уже собранные ноги и руки к деревянным креплениям туловища. Вкрутил болты и зажал все хомуты.

Кристина в это время занималась сборкой головы, которая представляла собой большую тыкву, только сделанную, как и прочие детали, из дерева и состоявшую из тонких гнутых сегментов. Прорези глаз и оскал пугала выглядели жутко.

— Голову! — пропела Кристина, когда «тыква» была собрана. — Голову цепляй!

Виктор установил пугало вертикально и присоединил голову-тыкву. После чего немного попятился, чтобы окинуть взглядом деревянного здоровяка целиком. Да, это было восхитительное пугало, или, как значилось на коробке, «расчудесное». На две головы выше Виктора, вровень с молчаливым Найджелом Хоупом. Если это средний, то какого же размера большой вариант?

— Ты была права… — сказал Виктор. — Занимательная штуковина. Теперь ясно, из-за чего такая шумиха.

— Но он еще не одет! — возмутилась сестра.

— Что?

— На коробке написано, что его нужно одеть. Для этого подойдет любая одежда. Нужно только не прогадать с размером.

Далее последовало одевание. Превратившись в камердинеров для пугала, Виктор с Кристиной натянули на него полосатые брюки, рубашку, жилетку и пальто. Не сказать, что костюм ему не шел, но в нем тыквоголовый вдруг стал выглядеть довольно жутко — в его фигуре, треугольных глазах и зубчатой ухмылке таилось что-то неуловимо мерзкое…

— Он великолепен! — восхищенно восклицала Кристина. — Я так и знала!

Задрав голову и покусывая губу от восторга, сестра влюбленным взглядом оценивала своего «малыша».

Гости соглашались. Они одобряли.

— Что скажете, миссис Петровски? — спросила Кристина. — А вам как, мистер Петровски?

— Да, милочка, чудесное приобретение! — отвечала мадам фокусница.

— Изумительно-изумительно! — кивал мистер фокусник.

Пугало было собрано и одето, Кристина ничего кругом не замечала, демонстрируя его публике, и Виктор решил воспользоваться моментом и сбежать, пока она не заставила его еще что-то делать. Отступив на шаг, он нырнул в толпу.

Ругаясь на «не слишком податливое общество», Виктор пробирался через сгрудившихся у камина гостей и искал взглядом человека, которого одновременно и боялся, и мечтал увидеть. Он хотел поговорить с ней. Попытаться объяснить… самому потребовать ответов. Может, именно сейчас тот самый случай…

— Напрасно ищешь: ее здесь нет, — заметил самодовольный голос за спиной.

Виктор вздрогнул и обернулся — на него со снисходительной улыбкой глядел Сирил. Пришлось приложить усилие, чтобы не скривиться: это бы мгновенно выдало его чувства.

— Что? О чем это ты?

— Да ладно. Я-то прекрасно знаю, кого ты ищешь, — сказал кузен с видом триумфатора. — Она сейчас в моей комнате. Не желает ни встречаться, ни говорить с тобой. Ей противно даже смотреть на тебя.

— Неужели?

Виктор сжал кулаки.

— А на что ты рассчитывал? Что она бросится тебе на шею? Нет уж, она презирает тебя, братец.

— Почему?

— Почему? — усмехнулся кузен. — Да погляди на себя!

— А что со мной не так?

— Нет, вы только посмотрите на него… — с деланой озадаченностью хлопнул себя по бокам Сирил.

— Зачем ты это сделал? — исподлобья глядя на кузена, спросил Виктор.

— Похитил ее у тебя?

— Никого ты не похищал, не льсти себе. Мы расстались с ней семь лет назад. Ты тогда учился в своей этой престижной закрытой школе для любимчиков богатеньких мамаш. Так зачем?

— Все просто. Это искреннее, глубокое, обжигающее чувство…

— Изжога? — спросил Виктор.

— Любовь, неужели не ясно? — осклабился Сирил.

— Ты не способен на любовь — ты даже слово это не можешь выговорить, чтобы не скорчиться. Ты все это делаешь из желания досадить мне. Из старого чувства соперничества… Скажи мне только одно: как тебе удалось заманить ее в свои сети?

— О, полагаю, ты будешь рад узнать, что она сама проявляла настойчивость.

— Я не верю.

— Вот и не верь, — равнодушно заявил Сирил. — Можешь не верить до того самого момента, как она станет моей женой. Но тогда будет поздно… Хотя… — Он на мгновение задумался. — Для тебя все и так уже поздно.

Виктор развернулся и пошел к выходу из гостиной. Все, что он оставлял за спиной, смешалось для него в единый шум: и бурная радость Кристины, и разговоры гостей, и смех. Может быть, смеялся Сирил, а может, и нет. Ему было все равно.

Виктор почувствовал, что он вот-вот умрет. Умрет от ненависти.

В дверях он споткнулся и остановился. Грудь сдавило, в глазах начало щипать, дыхание перехватило, а сердце заколотилось как сумасшедшее.

Виктор постарался отпустить все мысли. Он отдышался и открыл дверь. Нет, это пока что был не тот момент. Но он должен был скоро наступить. Очень скоро…

Покинув гостиную, Виктор решительно направился вверх по лестнице.

Все, больше это не терпит! Ему срочно нужно поговорить с единственным близким человеком в этом доме. С единственным, кто поймет его. И неважно, что этот человек сделал. Неважно, что собирался сделать. Неважно, Сэр он или нет.

Виктору срочно нужно было увидеть отца.

— Мистер Грин! Какая приятная и неожиданная встреча!

Мегана Кэндл как раз поднималась по лестнице, когда упомянутый джентльмен вышел из своей комнаты.

Для низкорослого человека в строгом черном сюртуке с зеленоватым отливом их встреча ничуть не выглядела приятной, что выражалось в тоскливо поджатых губах.

Что касается Меганы, то встреча эта вовсе не была неожиданной. Какие уж тут неожиданности, когда она вот уже добрых пятнадцать минут прогуливается вверх-вниз по ступеням, ожидая именно мистера Грина.

Мистер Грин боялся оказаться с ней один на один, и на то были причины, прекрасно известные им обоим. Больше всего этому взмокшему хозяину бегающих глазок сейчас хотелось незаметно прошмыгнуть мимо назойливой женщины и поскорее попасть на прием, потому как там, среди гостей, она не посмеет к нему приставать со своими… претензиями.

— Прошу меня простить, мадам.

Мистер Грин совершил попытку протиснуться между перилами с одной стороны и Меганой Кэндл — с другой. Не вышло.

— Знаете ли, вечер уже начался, и меня ждут в гостиной…

— О! Я не отниму у вас много времени!

Горящий алчностью взгляд старшей сестры Кэндл говорил об обратном.

— Уделите мне всего пару минут!

— Что ж, ладно, — мистер Грин неохотно сдался — выхода ему не оставили. Во всех смыслах. — Но только пару минут, не больше. Время, знаете ли, деньги, а потерянное время — это пущенные на ветер деньги. Полагаю, вы прекрасно осведомлены, как я занят и сколько стоит мое время…

— Осведомлена.

Мегана Кэндл нависала над мистером Грином, как голодная цапля, склонившаяся над обреченно проплывающей в мутной болотной воде лягушкой. Рядом с этой женщиной крошечный мистер Грин казался ребенком.

— Всего один ма-а-а-аленький вопросик. Где мои деньги, скупой зеленый прохвост?

— А? Что? Какие деньги?

Мистер Грин нервно вытер вспотевшие ладони о брюки и бросил торопливый взгляд назад, на запертую дверь своей комнаты.

— Те самые, которые вы так неосмотрительно пустили на ветер, — язвительно передразнила его ведьма. — Те самые, которые однажды были взяты в долг.

— Я уже все отдал! — пронзительно взвизгнул человечек и жалобно добавил: — Трижды! Ну сколько можно?

— Никто ведь не заставлял вас подписывать ту бумагу, правда? — коварно улыбнулась Мегана. — Я ведь могу ее и предъявить… на ужине…

На мистера Грина было жалко смотреть. Этот тип был казначеем ковена, и сам он никогда не смог бы признаться на публике, что не в состоянии выплатить долг, — такого позора Его Скаредность просто не пережил бы.

— Вы на меня так пристально смотрите… — пробормотал он. — Даже не моргаете совсем…

— Еще бы, — усмехнулась Мегана. — Чтобы вы тут же исчезли, стоило бы мне моргнуть?

Она вытянула руку раскрытой ладонью вверх и требовательно на нее кивнула.

— Хорошо. Вот, возьмите.

Скряга порылся в кармашке, где уже лежала заготовленная заранее сумма.

— Ровно три золотых соверена. Ни больше ни меньше.

— Значит, полностью не возместите?

— Увы, — обреченно выдохнул коротышка.

— В таком случае — встречаемся через год! — с нескрываемым торжеством в голосе заключила Мегана Кэндл.

Мистер Грин не был беден — напротив, он был по-настоящему сказочно богат. Впрочем, это вовсе не означало, что мистер Грин не мог испытывать финансовых затруднений — золотым слитком или банковским векселем в обычное время расплачиваться не слишком удобно, а горшок с монетами он не таскал с собой уже очень давно. Ради некоторых сделок приходилось что-то разменивать, иногда — занимать на время. Вот однажды и случилось так, что некоему весьма обеспеченному джентльмену в нужный момент не хватило каких-то трех жалких золотых соверенов, из-за чего могла сорваться вся сделка. Тут-то он и попался в ловушку этой бесчестной ведьмы.

«Вот вам три золотых соверена, мой дорогой мистер Грин. Вернете через год, плюс полсоверена в придачу. Если же по каким-либо причинам вы не сможете этого сделать, то будете обязаны возмещать одолженную сумму каждый год, пока не возместите ее плюс процент. Подпишите вот тут и вот тут. Благодарю», — так буднично и по-деловому прозвучал приговор душевному спокойствию мистера Грина, который, к своему стыду, в тот роковой день даже не придал значения произошедшему.

А затем, едва лишь подошел срок возвращать долг, он просто не смог отдать три с половиной монеты: золотые соверены не делятся на части, а никакими другими деньгами ведьме было не заплатить, о чем недвусмысленно говорилось в договоре! Еще был вариант заплатить больше, но отдать дополнительные полмонеты сверху, которые мистер Грин никому не должен, оказалось выше его сил. К тому же он несколько наивно рассчитывал, что, быть может, в следующем году казначейство и монетный двор Его Величества выпустят наконец монету в полсоверена: есть же полпенни, фартинги и полкроны, в конце концов!

Нужно заметить, что три монеты для мистера Грина были сущей мелочью, но при этом каждый раз доставляли ему совсем не мелочные душевные переживания. Казалось бы, это ведь совершенно иррационально: что ему стоило отдать немного больше один раз вместо того, чтобы после расплачиваться годами, — но пересилить себя маленький богач не мог. А те, кто сомневается, что подобная абсурдная жадность вообще возможна, попросту никогда не имели дел с лепреконами: об алчности этих коротышек действительно можно слагать легенды.

Вот так мистер Грин и оказался должен бессрочно, а Мегана Кэндл получила пусть небольшой, но зато стабильный доход. При ее образе жизни это золото никогда не бывало лишним.

— Мое почтение.

Хмурый и раздосадованный, мистер Грин поспешил вниз по лестнице, бросив последний изничтожающий взгляд на свою мучительницу.

Мегана подбросила монетки в воздух, и они тут же исчезли, переместившись в шкатулку в ее комнате. Спрятав денежки, ведьма опасливо посмотрела по сторонам: сестер рядом не было. Вот и славно! Если бы те застали ее за вымогательством, все обернулось бы очень неприятным образом. Рэммора уж точно не удержалась бы от какой-нибудь гадости. Например, взяла бы и расторгла ее договор с лепреконом. Нашла бы способ. А Корделия… Та просто пришла бы в ярость и… тоже расторгла бы ее договор с этим коротышкой.

На лестнице раздались шаги — кто-то поднимался!

Полагая, что это может быть одна из сестер, Мегана поспешно отступила в глубину коридора и спряталась в чулане для щеток и швабр. Притворив за собой дверь и выглянув в узенькую щелочку, она дождалась, пока человек покажется, и… вздохнула с облегчением.

Это был всего лишь Виктор. Вероятно, устал от лживой суеты внизу и решил сбежать.

Мегана понимала его: неприятно, а временами просто отвратительно чувствовать себя чужим среди тех, кого считаешь семьей. Она и сама ощущала себя похожим образом, не получая ни крохи теплого отношения ни от сестер, ни от мужа, ни от взрослых и ставших совсем чужими детей. Оттого и уезжала в единственный в городе светский клуб, полный бездарных напыщенных куриц. Оттого и садилась каждое утро в таксомотор мистера Эндрю… Только вдали от дома, особенно в его компании, она вновь ощущала себя мадам Меганой Кэндл, успешной и ценящей жизнь женщиной, а не тряпкой, о которую все, кому не лень, вытирают ноги.

Племянник тем временем остановился у двери кабинета Гарри и дернул за ручку. Конечно же, дверь заперта. А чего он хотел? Должен был бы уже догадаться, что отца ему не видать. Все еще надеется? Глупый мальчишка…

Виктор стучал в дверь, просил впустить его. Из кабинета ему отвечал голос Гарри. Ну конечно, Корделия позаботилась на случай, если кто-то будет настаивать.

— Папа! Это я, Виктор, твой сын! — не унимался Виктор. — Это важно! Открой! Пожалуйста…

И вновь Гарри сообщает, что он занят. Просит не беспокоить. Обещает выйти к ужину. Конечно же, никто никуда не выйдет. Опять-таки Корделия позаботилась.

— Папа! Открой…

У Меганы даже ком подступил к горлу. Этот чертов мальчишка… Она думала, что ей будет просто, что его возвращение ничего для нее не изменит, — как же она ошибалась!

Чертов мальчишка!

После того как он приехал, ее жизнь стала… другой. Она постоянно о нем думала, а ночами не могла заснуть, глядя в потолок и предаваясь ожившим внезапно воспоминаниям.

Мегана ничего не могла с собой поделать и злилась. Она ведь знала, что он приедет! Знала, что увидит его! Так почему ей не удалось подготовиться? Почему же ей было так больно?

Когда она увидела его в гостиной спустя столько лет, сердце, которому, как она думала, все нипочем, вдруг дало слабину. Нет, в него ничего не проникло — напротив, кажется, что-то выбралось изнутри, потому что это что-то всегда там жило.

Чертов мальчишка… Да будь оно все проклято!

Не очень понимая, что и зачем она делает, ведьма покинула свое укрытие и направилась к кабинету.

— Тетушка Мегана? — Виктор тут же оставил свои попытки достучаться до отца и, словно пойманный за шалостью ребенок, опустил глаза. — Я только хотел…

— Если хочешь знать правду, — холодно сказала ведьма, — ключ в комнате твоей матери. В верхнем ящике стола.

Не говоря больше ни слова, Мегана Кэндл направилась вниз. Конечно, Корделия взбесится, если узнает. Плевать. Пусть сама расхлебывает то, что заварила.

Виктор недоуменно глядел ей в спину, и Мегана сцепила зубы, сделав над собой неимоверное усилие, чтобы не вернуться и не обнять его.

Нет, она должна держаться! Как держалась все годы, что его не было.

Ей вспомнились ее же собственные слова, которые она говорила своим детям, когда те были маленькими: «Не стоит привязываться к крысе, Сирил. Не стоит любить ее по-настоящему, Мими. Крыса, которую мы с папой поймали для вас, не будет жить с вами вечно. Она умрет, а вы будете горько сожалеть. Играйте с ней, заботьтесь о ней, но ни в коем случае не привыкайте к ней. Однажды крыса умрет, помните это…»

— Крыса умрет… — прошептала Мегана. Одинокая слеза сорвалась с ее ресницы и поползла по щеке.

— …Кристина! — Виктор негромко позвал сестру.

Он стоял в двери гостиной. Сестра была довольно далеко, но, как ни странно, она его услышала, а может, просто именно в этот момент случайно бросила взгляд в его сторону.

Виктор поманил ее пальцем.

Кристина поморщилась и нехотя оставила свою крайне занимательную, судя по еще недавно восторженным глазам и широкой улыбке «лягушонка», беседу с Мари Петровски.

— Что ты хочешь?! — с ходу набросилась она на брата, подойдя к двери. — И неужели тебе это нужно прямо сейчас?! Я почти вызнала у нее, как делается трюк с хождением по потолку! Надеюсь, у тебя что-то…

— Папа, — перебил ее Виктор. — Он не выходит из кабинета.

— И что?

Кристина обернулась и с сожалением увидела, что Мари Петровски уже весело щебечет с тетушками Эдной, Уиллаби и Макриди, а это означало, что возможность выведать секрет упущена: бедная Мари уже попалась в сети трех старых грымз, пусть пока еще и не понимает этого.

Виктор схватил сестру за руку и потянул в холл, подальше от гостиной и тамошней суеты.

— Ну во-о-т! — протянула Кристина. — Ты сейчас снова начнешь занудничать?

— Да. В смысле нет. Послушай. С папой что-то не так. Он вообще не выходит из кабинета. Тебе не кажется это странным?

— Ну, в последнее время он много работает, — словно повторяя заученную зачем-то фразу, сказала Кристина. — Может, устал и спит. Он же званые вечера никогда не жаловал.

— И ты туда же, — скривился Виктор. — Никто ничего не знает. Никого ничего не волнует. Но его нет, понимаешь?! Как минимум с моего приезда. Вот ты сама когда его в последний раз видела? Только сама, своими глазами.

— Да что ты заладил?! Я его видела накануне… накануне твоего… приезда, а потом…

Кристина вдруг замолчала.

Она вздрогнула. «Пап, ты отвезешь Кренделька к ветеринару? Я уже опаздываю! Отвези его!» — это были последние слова, которые она сказала отцу.

Папа выглядел усталым — еще больше, чем обычно. И он хотел ей что-то сказать. Но она торопилась: библиотека уже открывалась, а ей еще нужно было заехать по дороге за кофе и миндальным печеньем. Он стоял у подножия этой самой лестницы и негромко звал ее: «Кристина! Мне нужно…», «Кристина! Вернись…» — но она хлопнула дверью и убежала. А потом… После этого…

— …не видела после того дня. Но… — Кристина словно внезапно очнулась от долгого-долгого сна. Беспокойство Виктора, которое всего минуту назад казалось ей очередным его вздорным занудством, вдруг охватило и ее саму. — Он же в кабинете… Я слышала голос. Ну, когда стучала в дверь. Он должен быть там. Где ему еще быть?!

Виктор взволнованно огляделся.

— Тише! Не кричи так! — он заговорил быстро-быстро. — Я тоже слышал. Только что. Но я не верю, что он там. Это какая-то подделка, колдовская мистификация. Либо его просто заставляют говорить это все. Если бы он был в кабинете…

— Постой-постой! — сестра неожиданно разозлилась. — Ты что, мистер Доморощенный Детектив, решил из папы сделать очередное расследование? Совсем совесть потерял?

— Я волнуюсь и боюсь за него, — сжав зубы, произнес Виктор. Он едва себя сдерживал, чтобы не нагрубить; сколько ему еще бороться с этой непрошибаемостью и избирательной слепотой окружающих его людей? — Мне нужна твоя помощь. Я-то надеялся, что ты еще не совсем очерствела в этом доме и не успела превратиться в ве…

— Ладно-ладно, — прервала его Кристина. — Я помогу тебе. Но только для того, чтобы ты наконец сам убедился, что все твои домыслы — это очередная чушь вроде банды стариков. Что ты задумал?

Виктор оглядел пустой холл, бросил один подозрительный взгляд на дверь кухни, другой — на дверь гостиной. После чего наклонился к сестре и прошептал:

— Мы проникнем в папин кабинет.

— Отлично. И как мы это сделаем?

Что бы Кристина до того ни говорила, глаза, загоревшиеся азартом, выдали ее с головой: сестра предвкушала нечто не менее захватывающее, чем сборка «Расчудесного самораскладного пугала».

— Я знаю, где ключ. А ты поможешь мне его достать.

Ключ скрипнул и нехотя, словно боясь сломаться, повернулся в замке. Дверь открылась, и Виктору с Кристиной предстало небольшое темное помещение.

Отца в кабинете не было — только если он не решил вдруг сыграть с ними в прятки.

— Папа? — все еще не веря, что здесь никого, кроме них, нет, позвала Кристина.

— Не мешайте, я занят, — раздалась из темноты уже успевшая набить оскомину фраза, вот только теперь — и это стало отчетливо слышно! — она сопровождалась скрипом иглы и шипением граммофонной пластинки.

— Это не он, — сказал Виктор, глядя на сестру.

— Знаю, — ответила Кристина. Она быстро пришла в себя и взяла лампу с тумбочки у двери. Немного потрясла ее и сообщила: — Керосина нет. Столько пыли — наверное, ею давно не пользовались…

— Как и самим кабинетом, — согласился Виктор. — Где бы взять свет? Газ почему-то не поступает.

Он проверил светильник, установленный на стене возле старого плана города, на котором в детстве любил отмечать свой маршрут до школы, или до парка, или до кондитерской лавки.

Кристина усмехнулась.

— И что бы ты без меня делал, мистер Столичная Беспомощность? Наверное, так и топтался бы на пороге, пока мама тебя не застукала бы. Я сейчас…

И убежала…

Кристины не было пару минут. Вернувшись, она подошла к лампе на стене и быстро зажгла ее.

— Кто-то закрутил вентиль в чулане, — сообщила сестра. — Они явно считали, что свет здесь не нужен.

Виктор закрыл дверь и запер ее изнутри, опасаясь, как бы кто-нибудь не появился, пока они с Кристиной все здесь не осмотрят. После чего убрал ключ во внутренний карман пиджака.

— Итак, его здесь нет, — констатировала очевидное Кристина.

Кабинет был именно таким, каким Виктор его и запомнил. Камин и каминная полка с фотографиями в рамочках и цветами в стеклянных футлярах, дубовый письменный стол у стены, коричневое кожаное кресло, в котором мальчишкой он так любил сидеть. В одном углу стоял большой бронзовый глобус, в другом — накрытый пледом старенький диван. И как только отец на нем умещался? Он уже тогда все время спал здесь…

У стены слева от двери громоздились высокие книжные шкафы, плотно заставленные толстыми томами в темных кожаных переплетах, к которым отец испытывал особое почтение. Похожим образом некоторые коллекционируют почтовые марки или рождественские открытки. Гарри Кэндл собирал старые книги. Помнится, мама с ним из-за этого часто ругалась — требовала, чтобы он не устраивал у себя в кабинете склад «всякого бумажного старья», ведь к его услугам в Крик-Холле есть целая библиотека. Но отец, обычно во всем с ней соглашавшийся, в этом остался непреклонен — ни одна книга никуда отсюда не переместилась.

Пока Виктор разглядывал пыльные книжные полки, сестра подошла к столу и осмотрела стоящий на нем граммофон — говорить голосом отца могло только это устройство.

Странное дело: ручку завода граммофона обвивали лозы какого-то вьюнкового растения, растущего в горшке рядом. Земля в этом горшке была мокрой — кто-то недавно наведался сюда и полил цветок. Судя по следу постепенного высыхания земли — а Кристина в этом разбиралась, ведь мама с раннего детства заставляла ее поливать все цветы в доме, — она предположила, что неведомый садовод является сюда регулярно. Но самым странным и совсем уж жутким было другое: витой рог граммофона шевелился, следуя за ее движениями! Он поворачивался к Кристине, стоило ей сдвинуться, будто бессовестно глазел, не в силах отвести взгляд.

— Вик, отойди к двери и позови папу, — попросила брата Кристина.

— Чего? — удивился тот.

— Просто сделай, как я говорю.

— Хорошо.

Виктор встал у порога и, чувствуя себя донельзя глупо, произнес:

— Папа! Ты здесь?

На глазах у изумленных брата с сестрой рог повернулся к Виктору, а растение в горшке ожило и принялось крутить ручку, заводя механизм; платформа с пластинкой медленно завращалась. Игла проигрывателя тут же опустилась на пластинку, и послышался раздраженный голос Гарри Кэндла:

— Здесь! Где мне еще быть?! Дайте поспать! Ночь на дворе!

— Они записали его голос на пластинку и поставили здесь эту штуковину, чтобы никто ничего не заподозрил, — потрясенно прошептала Кристина. — Они что-то сделали с папой…

— Кто это «они»? — в упор спросил ее Виктор.

— Не знаю, но я думаю… — Кристина запнулась, — без мамы точно не обошлось.

— И дядюшки Джозефа, — добавил Виктор, вспомнив странное поведение старшего мужчины в семье. Сколько раз он лгал племяннику насчет отца.

— И дядюшки, — согласилась сестра. — Возможно, и обе тетки причастны.

— Про ключ от кабинета мне рассказала тетушка Мегана.

— Вот видишь? — Кристина была в ярости. Она считала, что никто не смеет ничего делать с ее папой. Даже мама, тетушки или дядюшка. — Я только не понимаю, зачем?

— Может, он им как-то мешал?

— Или он что-то такое узнал о них и решил им помешать, — предположила Кристина.

Виктор подобрался и попытался отыскать где-то на донышке у себя репортера, который обязательно, во что бы то ни стало, докопается до правды.

— Итак, мы знаем, что отца похитили, — сказал он. — Догадываемся кто. Нужно осмотреть здесь все и постараться выяснить две вещи: что они с ним сделали и что такого он мог узнать, что мама решила… собственно, тут мы возвращаемся к первому вопросу.

— Умеешь ты разложить все по полочкам, ничего не скажешь, — проворчала Кристина. — Лучше начинай искать.

Виктор так и сделал. Он подошел к столу и, усевшись в кресло, принялся копаться в отцовских бумагах.

На столе в беспорядке лежали папки со счетами и сведениями о банковских переводах, письма в городскую управу, письма в школу — что-то по поводу Томми и его дополнительных занятий — и даже… письмо самому Виктору, которое почему-то так и не было отправлено.

Виктор взял его дрогнувшими пальцами и прочитал:

«Дорогой Вик!

Сначала я хотел написать тебе, как обычно, под Хэллоуин. Но в последние дни я чувствую себя не очень хорошо — все эти проклятые сквозняки (никто никогда здесь не закрывает за собой двери!). Кашель никак не проходит, нос распух и превратился в башмак, еще и мигрень эта… Уже завтра, я чувствую, меня ждет постель, травяной чай и громадная банка рыбьего жира — вряд ли твоя мама в таком состоянии выпустит меня из дома и позволит отправить письмо.

В общем, вот я и решил написать тебе раньше, пока еще могу выскользнуть на почту, — вдруг письмо дойдет быстро, и я получу от тебя ответ как раз на праздник: тогда действительно будет чего ждать от Кануна, а то следующая неделя обещает быть исключительно беспросветной.

В целом у нас все идет своим чередом. Марго растет, Томас учится и все так же сует свой нос куда не следует, но такой уж он неугомонный. Кристина стала совсем взрослой: встреть ты ее на какой-нибудь лондонской улице, не узнал бы — очень своенравная дама. Думаю, скоро начнет воспитывать маму или сбежит к тебе в Лондон (как уже не раз нам обещала). Корделия воспринимает ее угрозы всерьез: прячет чемоданы и, насколько я знаю, даже угрожала вокзальным кассирам, чтобы Кристине не продавали билетов. Она явно не понимает, что своей чрезмерной опекой лишь еще больше раззадоривает дочь. Но ты же знаешь маму. Она никогда не признает, что и тебя выставила из дома таким же образом.

В общем, жизнь течет, но все как-то мимо твоего отца. Все мои попытки выкупить остатки фабрики и землю у муниципалитета ни к чему не привели. Мэр водит меня за нос, всякий раз меняя условия и повышая цену. Думаю, у него все уже договорено с очень важным Кем-то и дело тут вовсе не в цене. Я не сдержался и бросил ему все, что думаю, в лицо. А он лишь смущенно попросил прощения. Собственно, тогда я и понял, что ничего у меня не выйдет. Да и глупая была затея, надо признать.

Скоро Канун. Меня терзает очень неприятное предчувствие. Этот праздник будет не таким, как прошлогодний. Будет много гостей, много суеты, много шума. Конечно же, Корделия постарается из кожи вон вылезти, лишь бы что-то там доказать им всем… Но ты знаешь, меня это волнует не больше, чем постоянные ссоры Мэг и Рэмми. В ругани твоих теток и то больше здравого смысла, чем во всем этом празднике.

А еще приедет Скарлетт… Помнишь, я писал тебе о… ну, ты понимаешь, намеках, которые она мне делает? Думаю, ты лучше меня знаешь, что сейчас совершенно другое время и женщины становятся все свободнее в своих взглядах. Скарлетт пишет мне едва ли не два письма в неделю — хорошо, что Корделия не знает. Так вот, твоя тетушка перешла с полупрозрачных намеков на более уверенный слог: она предлагает мне — ты не поверишь! — составить ей компанию на Рождество.

Хочу тебе признаться. Быть может, ты посчитаешь меня неблагонадежным, плохим человеком, но каждое ее письмо приносит мне больше радости, чем у меня бывает за месяц в этом доме. Я всякий раз жду эти письма с нетерпением и боюсь… боюсь, что сделает Корделия, когда узнает о нашей переписке.

Тебе я могу сказать честно: я мечтаю о том дне, когда дверь Крик-Холла закроется за мной навсегда. Но при этом я знаю, что никуда никогда не уйду, ведь еще трое моих детей находятся здесь, и я не могу их оставить… с ними. Мне придется подыскать подходящие слова, чтобы отказать Скарлетт, но, надеюсь, она поймет.

Напиши, как твои дела, что нового в редакции, как планируешь провести Рождество. О Хэллоуине не спрашиваю — знаю: ты его не жалуешь. Может, на следующий год я все же смогу к тебе выбраться.

С гордостью в том, что ты — мой сын,

твой отец Гарри Кэндл

P. S. Если письма от меня вдруг перестанут приходить, не приезжай. Не возвращайся. Если приедешь, тебя уже не отпустят.

Папа».

— Настенные часы остановились, — сообщила Кристина — пока Виктор читал, она продолжала осмотр комнаты.

— Конечно, — кивнул ей погруженный в невеселые мысли Виктор. — Их ведь никто не заводил.

— А здесь, над диваном, раньше висело зеркало. Сейчас его нет.

— Угу, — не придал особого значения открытию сестры Виктор. — Молодец. Ищи еще что-нибудь. Более существенное.

— Да ладно тебе, мистер Важная Птица! — возмутилась Кристина. — Сам-то нашел хоть что-то?! Что там у тебя? Дай посмотреть, я тоже читать умею. Что это?

— Да так, ничего особенного.

Виктор сунул письмо в карман. Ему не хотелось, чтобы сестра прочла его. Отец в нем выглядел слишком жалким. К тому же в письме не было ни намека на то, что с ним случилось. Если не считать действительно неожиданных отношений отца и Скарлетт Тэтч и каких-то дел с фабрикой, в этих строках читалась только лишь обычная, хорошо Виктору знакомая тоска отца.

Единственным, что он для себя уяснил, было то, что отец не мог отправить письмо с призывом о помощи за подписью Бетти Сайзмор. Он готовил к отправке совсем другое письмо, противоречащее приглашению. Не было никакого смысла посылать два. Постскриптум озадачил Виктора больше всего.

И тем не менее среди отцовских бумаг было еще кое-что странное, о чем он едва не забыл, обнаружив письмо…

— Я тут нашел пару банковских переводов, — сказал Виктор и взял отложенную ранее подозрительную папку. — Отец каждый месяц перечислял небольшую сумму на один счет в «Банке гг. Горбэнкс». На имя Софии Кроу. Это имя тебе о чем-то говорит?

— Вроде бы нет, — задумалась Кристина.

— Постой-ка! — Одна из лежащих на столе платежных квитанций вдруг привлекла внимание Виктора. — Тут есть небольшая пометка от руки на полях: «Деньги не доходят. Проверить». И еще — внизу: «Джозеф». И рядом большой вопросительный знак.

— Все ясно! — безапелляционно заявила Кристина с видом только что разгадавшего запутанную загадку детектива. — Дядюшка Джозеф зачем-то шантажировал папу, требуя переводить деньги на его счет. И вот, когда папа решил больше ему не платить или не смог заплатить, он… — Кристина замолчала, не в силах продолжать.

— Дядюшка во всем этом залип по самые уши, как муха в сиропе… — кивнул Виктор. Ему вдруг вспомнилась их с Джозефом Кэндлом самая первая после возвращения встреча. — Было кое-что странное… Тогда мне это показалось пустяком, но сейчас… В общем, когда я только приехал, дядюшка возился с какой-то картиной в библиотеке. Упаковывал ее в оберточную бумагу, носился с ножницами. Он сказал, что собирается продать ее старьевщику, и той же ночью отволок на чердак… Я вот сейчас подумал: зачем тащить тяжеленную картину на чердак, если собираешься продать ее старьевщику? Ему ведь пришлось бы потом спускать картину вниз — не проще ли отнести ее в гараж?

Сестра слушала его очень внимательно. И даже не вставила ни единого слова, что было очень на нее не похоже.

Виктор продолжил:

— Ну ладно, если предположить, что дядюшка так уж любит таскать тяжести (а мы с тобой знаем, что он это ненавидит), то зачем делать это ночью, в потемках? Я видел, как Джозеф волочил эту картину: он явно старался не шуметь и нес ее очень осторожно, словно боялся уронить.

— А может, это была не картина вовсе! — воскликнула Кристина. — Может, внутри было нечто хрупкое, например… зеркало! Зеркало из папиного кабинета! Которое зачем-то сняли.

— Да нет, при чем здесь… — начал было Виктор, бросив взгляд на стену с картинами. Там были: портрет отца на фоне фабрики, чертежи свечей, которые на этой фабрике изготавливали, и несколько изображений ворон (папе вороны всегда нравились). В самом центре располагалось пустое пространство — светлое пятно прямоугольной формы, какие остаются, когда какую-нибудь картину снимают с гвоздика, выделялось на потемневших от времени обоях довольно четко. Именно здесь раньше висело старое отцовское зеркало. А размер светлого пятна приблизительно совпадал с размерами предполагаемой картины, которую дядюшка упаковывал в библиотеке, а после волочил ночью по лестнице.

— А ведь и правда, — пробормотал Виктор. Он не хотел забегать вперед, но, кажется, на этот раз им действительно удалось напасть на след. Кое-что постепенно вставало на свои места в череде бессмысленных событий и странных происшествий. — Это могло быть и зеркало, вот только я правда не знаю, какое отношение имеет зеркало к исчезновению отца, но…

— Значит, нужно искать на чердаке. — Кристина решительно направилась к двери. — Мы прямо сейчас быстренько все и проверим. Если папа там…

— Постой, я ведь запер дверь. — Виктор сунул руку во внутренний карман пиджака в поисках ключа. — Что же касается чердака… Чтобы не привлекать внимание, туда лучше всего лезть ночью, когда все лягут спать. К тому же тебе еще предстоит вернуть ключ от кабинета в комнату мамы, чтобы она не догадалась, что нам все… — Виктор оборвал себя, не договорив. Он в недоумении разглядывал то, что только что достал из кармана. — Что это еще за… ключ?

На его раскрытой ладони лежал не один ключ — их там было два! Откуда в кармане мог появиться второй ключ? Как давно он там лежит? Что открывает?

Виктор вздохнул. Странностей только за сегодня на него свалилось больше, чем за последние пару лет. И эти странности словно вели его куда-то, будто подводили к чему-то…

Он был прав. Вели. И подводили. Жить ему оставалось совсем недолго…

Виктор прищурился, разглядывая странную находку.

— На ключе что-то написано…

Ударила молния, на миг высветив три человеческие фигуры в огромной темной библиотеке. За окном бушевала гроза — логичное завершение дождливого дня. Свет никто зажигать не торопился, и полутьма укутывала, словно теплое одеяло.

— Чертовы Петровски, — хмуро произнес джентльмен в полосатом темно-синем костюме, похожем на обивку кресла, в котором он с удобством устроился. В одной руке у него дымилась сигара, вальяжно зажатая между пальцами, другой он лениво придерживал бокал вина. — Эти русские такие шумные. Так старательно прикидываются веселыми и эксцентричными, что…

— Что это утомляет, — выпустил струю сигарного дыма изо рта Джозеф Кэндл, сидящий в кресле напротив. — Все верно, мистер Греггсон, все верно.

Из-за стены доносился приглушенный гул: это гости монотонно общались, делясь впечатлениями от дома, ожиданиями праздника и своими никому не интересными историями.

— Вы ведь не просто так затеяли весь этот разговор, верно, мистер Кэндл? — спросил мистер Греггсон, прищурившись от очередной вспышки молнии.

— Вы сама проницательность, дорогой мистер Греггсон. — Джозеф глядел на черные силуэты дрожащих на ветру за окном деревьев и вслушивался в стук дождя по крыше. — Но когда я просил вас присоединиться ко мне, я предполагал, что наш разговор пройдет тет-а-тет.

Рядом с креслом мистера Греггсона неподвижно и молчаливо стояла его старшая дочь. Девушка была крайне бледна. Опустив взгляд, она глядела в пол, а тяжелые веки наползали на ее глаза, словно портьеры. На мисс Греггсон было кремовое платье, открывающее резко очерченные ключицы и тонкие усохшие руки, похожие на голые кости, обернутые сухой кожей. Голова с поднятой кверху прической сидела на слишком тонкой шее, которая грозила в любой момент надломиться. Можно было подумать, что, если вдруг кто-то сейчас зайдет в библиотеку, от поднявшегося сквозняка девушка завалится и рухнет на пол.

— О, она ничего не понимает, — успокоил собеседника мистер Греггсон. — Вы можете смело говорить со мной при ней.

— И наш разговор останется конфиденциальным?

— Разумеется.

— Адвокатская тайна?

— В некотором смысле, — обнажив подточенные зубы, улыбнулся мистер Греггсон. — Но перед тем как вы что-то скажете, я хотел бы предупредить вас, мистер Кэндл: вы должны учитывать, что Кэндлы — всего лишь ветвь ковена Тэтч, а я верный слуга всего древа.

— Это значит, что мне нужно осторожнее подбирать выражения? — Джозеф недобро прищурился. — Поскольку наш разговор в любом случае дойдет до ушей Скарлетт? В чем же здесь тогда конфиденциальность?

— Мадам Тэтч — глава ковена… — начал мистер Греггсон и вдруг подался вперед, словно передумав. — Но раз уж вы угостили меня таким прекрасным вином и увели из этой душной гостиной, я сделаю вам одолжение, мистер Кэндл. Из чувства моего глубокого почтения лично к вашей персоне я с удовольствием выслушаю все, что вы скажете, и даже оставлю это при себе. В первый и в последний раз.

— О, я полагаю, что второго раза не будет, — заверил Джозеф, понимая, что Греггсон на самом-то деле не верит в такое понятие, как почтение к кому бы то ни было, а всего лишь идет на поводу у своего любопытства. Должно быть, сейчас его изнутри гложет: «Что этот Кэндл может мне предложить такое, чего мне не предлагал никто ранее?» Джозеф мысленно усмехнулся — о, у него был не один козырь.

— Вы так уверены в себе? — удивился мистер Греггсон. — В силе собственного убеждения?

— Скорее в вещах, которые способны изменять отношение людей к чему-либо, — уклончиво уточнил Джозеф.

— В общем-то, признаться, я ожидал что-то подобное, — усмехнулся мистер Греггсон.

— Правда?

— Да. Ни один шабаш не проходит без интриг в темных углах и игр во влияние.

— Что ж, тогда все становится еще проще. Мне нет нужды тратить время на придумывание прелюдий.

— Вы можете говорить откровенно. Со мной иное не проходит. Но… — Он замолчал, нахмурившись.

— Вас что-то беспокоит? — спросил Джозеф.

— Если вы так хотите моего внимания, отчего держите меня за дурака? — многозначительно проговорил мистер Греггсон. — Кое-кого не хватает…

— Простите, но я вас не совсем…

— Оставьте это, — оборвал собеседника мистер Греггсон. — Вы прекрасно меня понимаете. Я осведомлен обо всех переплетениях ветвей древа ковена Тэтч. И ветвь Кэндл явно неполна. Госпожа Джина Кэндл, три ее дочери, две дочери миссис Корделии Кэндл, двое ее сыновей и близнецы — ваши с миссис Меганой Кэндл дети. А также вы, уважаемый мистер Джозеф Кэндл. Это те, кого я видел в Крик-Холле по приезде. Не хватает вашего брата.

— Ах, это… — проворчал Джозеф. — Ваши познания делают вам честь.

— Это всего лишь моя работа, мистер Кэндл, — напомнил мистер Греггсон. — Древо ковена Тэтч — это то, чем я, как вы знаете, заведую. И я не могу понять, отчего вы не потрудились сообщить мне, глашатаю, или, если угодно, секретарю собрания, об изменениях, произошедших в вашей семье? Если Гарри мертв, я должен был об этом узнать раньше вашего семейного врача, раньше душеприказчика. Если жив, то отчего я не имел чести с ним поздороваться? Если покинул вашу семью, то…

— Ах, дорогой мистер Греггсон! — перебил Джозеф. — Само собой, мы бы сразу же уведомили вас, случись что с моим любезным братцем, но все дело в том, что ему просто нездоровится.

— Вы совершенно напрасно пытаетесь так нелепо отшучиваться, мистер Кэндл.

— О нет, нисколько. Я говорю вам чистую правду. Само собой, есть некоторые оговорки, но они несущественны. Гарри жив и относительно здоров. Он не выходит к гостям. Но пригласил я вас говорить вовсе не о моем брате.

— Да, я догадался.

— Вы ведь знаете, что приурочено к нынешнему шабашу?

— В приглашении все было пояснено весьма доступно, — покивал мистер Греггсон. — Ваша ветвь желает инициировать вашу племянницу Кристину. И провести ритуал Триединства. Подобный ритуал не проводился уже больше сотни лет — это исключительное и торжественное событие. Именно поэтому ковен собирается в Крик-Холле. И я должен был бы вас поздравить, но помимо поздравлений я хотел бы также и предупредить. Мадам Тэтч осведомлена о том, что в приглашении заявлено далеко не все. Вы ведь рассчитываете провести не только ритуал Триединства, верно, мистер Кэндл?

Джозеф вздрогнул. Судя по всему, этот Греггсон не блефовал. А если это так, то все кончено. Все рухнуло, не начавшись. Все планы Корделии теперь яйца выеденного не стоят.

— Скарлетт уже знает? — Джозеф ухватился за соломинку. — Или ей дадут знать?

— Рад, что на сей раз вы не отпираетесь, мистер Кэндл. Но вынужден вас огорчить: мадам Тэтч уже все знает, и она весьма недовольна. Признаться, она в ярости. В ярости из-за того, что ее попытались провести.

Джозеф на мгновение представил себе, что сделает с ними всеми Скарлетт, и ему стало дурно.

Мистер Греггсон продолжал:

— А отчего, вы думали, она выказывает Кэндлам свое неудовольствие, собравшись приехать лишь в последний день? И ее нельзя винить…

Джозеф не поверил своим ушам:

— «Выказывает неудовольствие»? «В последний день»? То есть она все же приедет?

— Разумеется! А как же иначе? Собирается весь ковен, а Верховной не будет? Она зла из-за того, что вы пытались скрыть часть своих планов, но она не может пропустить инициацию своей любимицы, Кристины. Тем более Триединая Линия в вашей ветви значительно укрепит весь ковен. Да и сам Самайн — не шутка.

Джозеф понял, что поторопился с выводами. Он-то полагал, что Скарлетт раскусила тайный план Корделии и игру с Иеронимом, но здесь дело явно было в чем-то другом. До поры не позволяя себе облегченно вздохнуть, он попытался осторожно выведать, что же на самом деле известно главе ковена.

— Я понимаю, что кое о чем умолчать в приглашении было ошибкой, — начал Джозеф. — Я и сам не люблю недомолвки, но Корделия… вы ведь ее знаете. Я хочу поинтересоваться, что вы сами думаете о том, о чем мы не упомянули.

Мистер Греггсон задумался.

— Ну, мистер Кэндл, я даже не знаю, — сказал он. — Грядущий Канун — это определенно день Кэндлов, с этим никто не спорит. Ваша племянница пройдет инициацию и станет наследной ведьмой. Джина, Корделия и Кристина выстроят Триединую Линию. Бабка, дочь и внучка… Да только чтобы увидеть Триединую Линию, стоит, по меньшей мере, собрать чемоданы.

— Вы забыли про коронный пирог с куропаткой Корделии! — пошутил Джозеф.

— Разумеется, — без тени улыбки кивнул мистер Греггсон. — Ваша ветвь станет самой могущественной во всем ковене Тэтч, могущественнее, чем сама мисс Скарлетт. Она с этим смирилась — более того, она искренне ждала инициации Кристины, но Крестовина Линар… для мисс Скарлетт это уже слишком. В ковене ходят разговоры о том, что Корделия Кэндл попытается сместить мадам Тэтч. И все знают, что мисс Скарлетт в таком случае в одиночку не выстоять. Ее обида понятна: вы ни слова не написали о Крестовине Линар, хотя все уже и так всё просчитали, — для нее это было откровенным оскорблением.

— Значит, Скарлетт понимает, что при новых обстоятельствах Кэндлы обязаны встать во главе ковена. Я рад, что она смирилась…

— О, вот с этим она нисколько не смирилась, — с угрозой в голосе заверил мистер Греггсон. — Она попытается как-нибудь выкрутиться в последний момент, только чтобы Крестовина не выгорела. Но две линии могущества… — угроза сменилась восторженным шепотом. — Подумать только! Бабка, дочь, внучка. А при этом и три сестры!

— И не говорите, — удрученно вздохнул Джозеф. — От этих женщин и так житья нет…

— И в центре обеих линий Корделия… Даже мне страшно представить подобное могущество… Появление Крестовины Линар — это историческое — нет! — эпохальное событие! Прошлая была чуть ли не в тринадцатом веке!

— Неужели Скарлетт не понимает, что мешать этому нельзя?

— Я скажу вам честно, мистер Кэндл. — Греггсон затянулся сигарой и выпустил струю дыма. — Во всем ковене не наберется и пяти человек из тех, кто уважает или любит Кэндлов. Джина в свое время достаточно постаралась, чтобы рассориться со всеми. И все завидуют. Никто не хочет, чтобы Кэндлам досталась такая сила. Ковен поддерживает мисс Скарлетт, которая все эти годы вела гибкую политику и благодаря своим… гм… подаркам и личному вниманию к каждому из членов ковена добилась того, что за нее готовы умирать и убивать. И боюсь, у вас попросту нет никаких доводов, чтобы кого-то переубедить. До ритуала может и не дойти. Как мне кажется, мисс Скарлетт потребует каких-либо ограничений, отменяющих Крестовину Линар.

— Или избавится от одной из сестер… — процедил Джозеф.

— Ну, это ведь совсем крайние меры…

— Папа… — подала голос дочь мистера Греггсона. Она коснулась его плеча, но тот так дернулся в ответ, что девушка едва не отлетела в угол.

— Ты должна молчать! — железным голосом проговорил мистер Греггсон. — Где твои манеры?

— Папа… мне нехорошо… — прошептала девушка. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

— Стой на месте и молчи, иначе придется тебя наказать!

Дочь схватилась за спинку отцовского кресла. Другую руку она положила на живот. Ее мутило. Создавалось впечатление, что из нее вот-вот что-то вылезет наружу.

Разговор продолжался.

— Вы должны поддержать нас, мистер Греггсон, — напрямую заявил Джозеф.

— И отчего я должен так поступить?

Джозеф выдержал паузу и, прищурившись, спросил:

— Вы всегда таскаете с собой семейные привидения?

Мистер Греггсон стиснул зубы и побелел — его лицо вдруг довольно четко проступило во мраке библиотеки.

— Кажется, наша беседа, как говорят в моих краях, нырнула в колодец, — сказал он, едва сдерживая ярость. — Вы пытаетесь залезть на дно колодца, мистер Кэндл?

Джозеф проигнорировал угрозу с улыбкой.

— Да, я прекрасно знаю, зачем вам постоянное присутствие супруги и дочерей. Скажите только одно… Как они на вкус, сочные? Хотя, если трезво оценивать… — он с сомнением кивнул на старшую дочь мистера Греггсона.

Джозеф знал о мистере Греггсоне кое-что такое, о чем тот не стал бы рассказывать первому встречному. Еще бы, ведь ни много ни мало он питался энергией и жизненной силой находящегося поблизости человека — поэтому-то мистер Греггсон и возил с собой запас «еды». Нечего удивляться, что его дочери и супруга похожи на призраков. Еще бы — он ведь медленно поедает их.

— Вы совершенно напрасно пытаетесь мне угрожать.

— Я не угрожаю, мистер Греггсон, — заметил Джозеф. — Совсем наоборот. Вы должны понимать, что Скарлетт действует лишь из зависти. Это эгоистично и недальновидно. Она погубит ковен. И вы напрасно считаете, что у нас нет средств убеждения. По крайней мере, нам есть что предложить лично вам…

— И что же вы можете мне предложить? — усмехнулся мистер Греггсон.

— Полагаю, вы видели некую молодую особу…

— О нет! — мистер Греггсон даже закашлялся. — Если вы имеете в виду ту молчаливую молодую даму, которая приехала с вашим сыном, то она ведь полусырая! Ее и на неделю не хватит! Плохой, лежалый товар…

— Но почему же? — возразил Джозеф. — Я уверен, что в ней есть множество скрытых черт, которые весьма придутся вам… по вкусу…

— Нет, — категорично сказал мистер Греггсон. — Я не хочу обременять себя тяжелыми полупустыми консервами. И знаете, мой дорогой мистер Кэндл, — осторожно заметил он, — если уж вы так озабочены моим меню, то я, так и быть, рискнул бы поделиться с вами своими предпочтениями…

— Говорите.

Джозеф мысленно усмехнулся: этот тип клюнул. Как он и полагал, Греггсона подкупить было нетрудно. Осталось лишь сойтись в цене.

— Но я спешу заверить, что нисколько не хотел бы показаться грубым…

— Не бойтесь.

— Или вызвать у вас сомнения в моей почтительности…

— Да вы скажете уже, наконец?

Джозеф уже устал выслушивать все эти подготовительные речи.

— Ваша дочь, — поспешно проговорил мистер Греггсон.

— Мими? — поразился Джозеф. — Но почему? Что в ней такого особенного?

— Если позволите, — расхрабрился мистер Греггсон, — она выглядит довольной жизнью, вполне счастливой, энергичной и полной сил. Она физически цветет и…

— Это значит, что она толстуха? — хмуро уточнил Джозеф. — Прошу вас, называйте вещи своими именами.

— Да, ее хватит надолго, не то что этих… — проворчал мистер Греггсон, покосившись на дочь, но, увидев выражение лица собеседника, по-настоящему испугался и, переменившись в собственном, затараторил стандартную официозную чепуху: — О, я прошу вас простить мою дерзость. Я повел себя не как хороший гость. Сам полез в колодец, и мне нет прощения. Я просто излагал свои мысли вслух и отвечал на вопрос в меру лишь собственной искренности и…

— И только? — усмехнулся Джозеф. — Всего лишь толстуха Мими?!

Повисла пауза.

— Я хочу уточнить, — осторожно начал Греггсон. — То есть вы не держите на меня обиду за то, что я посмел покуситься на вашу дочь?

— Да бога ради! — рассмеялся Джозеф. — Ну вы меня и напугали своими «не сочтите за дерзость» и «показаться грубым»! Я уж полагал, что вы хотите отхватить кусок моего собственного локтя! И собирался бороться за него до последнего!

— Да, вышло очень забавное недоразумение, — вздохнул с облегчением мистер Греггсон.

— Так мы договорились? — спросил Джозеф. — Вы получите Мими, а я — вашу поддержку.

— Погодите, но я не полагал, что вы так легко согласитесь! — воскликнул Греггсон. — Неужели она вам совсем не нужна?

— А зачем она мне? — искренне удивился Джозеф. — Когда-то я полагал, что получу море удовольствия, наблюдая, как они с Сирилом начнут грызть друг другу глотки за мое наследство. Но потом понял, что они слишком привязаны друг к другу, так что забавы не выйдет. Вся их полезность уже иссякла.

— Но их мать! Неужели мадам Мегана так просто отдаст свою дочь?

— Да и ей она без надобности. А если вас это так беспокоит, мы скажем Мегане, что отдаем Мими вам на воспитание. Вас это устраивает? Вы согласны, мистер Греггсон?

— Хорошо. Давайте так: вы отдаете мне вашу дочь, и, когда в ковене начнутся свары, если все решится мирно, я поддержу Кэндлов. Если все дойдет до открытого противостояния, то я вынужден буду сохранять нейтралитет.

— Ловко.

— Благодарю…

Дочь мистера Греггсона вдруг покачнулась.

— Папа, мне… — прошептала она, — мне дурно…

— Я тебе что сказал? — гневно поднял руку мистер Греггсон.

Но наказать дочь он уже не успел. Ее ноги подкосились, и она начала падать…

Глухой удар головой о ручку кресла…

Совершенно белое, без единой кровинки лицо…

Растекающаяся по виску и скуле багровая клякса…

Девушка была мертва.

Мистер Греггсон бросил на нее лишь один-единственный взгляд. Оценив гибель дочери как нечто незначительное, словно потеря пятифунтовой бумажки, он хладнокровно поглядел на собеседника, как будто ничто даже не думало прерывать их разговор.

В тот же миг по окнам прошелся похожий на луч маяка свет от фар. С улицы донесся рев двигателя, а за ним последовали гудки: кто-то просил открыть ворота.

— Опять тыквы привезли, — усмехнулся Джозеф Кэндл, глядя на труп молодой девушки. — Быть беде…

Ключ повернулся в замке два раза по часовой стрелке, поднялся на второй уровень замочной скважины, после чего крутанулся еще один раз, но уже в обратную сторону. Дверь чердака открылась, пропуская человека. Спустя мгновение закрылась снова.

Человек, вошедший на чердак, был одет не слишком подходяще для посещения пыльных мест, забитых старым хламом, до которого никому нет дела. Вишневый костюм-тройка — с иголочки. Ванильная роза в петлице сюртука. Жилетка с золотыми пуговицами вся расшита тонкой вязью в виде переплетения плюща. Такой же узор покрывает и повязанный вокруг белоснежного воротничка галстук. Туфли блестят лаком…

Мужчина в вишневом костюме чиркнул спичкой и зажег свечу. Дрожащий свет вырвал из темноты чердака лицо Джозефа Кэндла.

Покосившись на громоздкий предмет, стоявший напротив входа и накрытый пыльным полотнищем, он поспешил запереть дверь: все те же манипуляции с ключом, только в обратном направлении.

Убедившись, что дверь заперта, Джозеф поставил свечу на старый письменный стол, после чего спрятал ключ во внутренний карман сюртука. Подойдя к высокому предмету, стоявшему напротив двери, аккуратно, чтобы не испачкать перчатки, взялся за край полотнища.

То, что под этим полотнищем скрывалось, своей формой напоминало огромную картину, размером с дверь, но, когда старший Кэндл сдернул ткань, оказалось, что никакая это не картина, а зеркало в резной черной раме. В одном месте на стекле виднелись засохшие багровые полосы, оставленные будто окровавленными пальцами.

— Ну-ну, — невесело усмехнулся Джозеф, достав из кармана большое кроваво-красное яблоко и длинный нож.

Он поставил стул, развернув его спинкой к зеркалу, и сел так, чтобы не видеть свое отражение. После чего начал резать яблоко.

Разделив его ровно на девять кусочков, Джозеф начал есть. Один за другим он методично пережевал и проглотил восемь кусочков, последний же, оценив как самый неказистый, выбросил, швырнув его через левое плечо.

Девятый кусочек яблока угодил точнехонько в зеркало, но вовсе не сполз по его гладкой поверхности, оставляя за собой мутный и липкий след, как можно было ожидать, — он впитался в нее с такой легкостью, словно ее вообще не существовало.

В тот же миг в самом зеркале что-то изменилось. Как будто его сперва залили чернилами, а после протерли. Черные пятна расползлись по углам, обнажая нечто скомканное в темных глубинах. Если бы не отражение чердака, можно было бы решить, что зеркало — это дверь, пробитая прямо в воздухе и ведущая в другую комнату.

На пыльном дощатом полу за порогом рамы, скрючившись, лежал человек.

— Угощайся, — сказал Джозеф и, развернув стул, снова уселся.

Человек в зеркале поднял голову. Возле его лица лежал кусочек яблока, слегка рассыпавшийся при падении и покрывшийся пылью. И тем не менее мужчина жадно схватил его и, даже не протерев, быстро сунул в рот.

Джозеф Кэндл закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула, наблюдая за ним.

Узкое лицо человека в зеркале было совершенно белым, на высоком, похожем на точеную кость лбу темнели пятна сажи, а всклокоченные черные волосы с седыми прядями торчали во все стороны. Из-за слоя пыли костюмные штаны и жилетка казались серыми. Закатанные до локтей рукава клетчатой рубашки обнажали разбитые в кровь кисти. Было очевидно, что пленник повредил руки о зеркальную стену, безуспешно пытаясь разбить ее. Подле стояли потертые туфли, которые он только что использовал вместо подушки.

— Славно выглядишь, — ехидно заметил Джозеф.

— Твоими стараниями, — хрипло ответил пленник, поднявшись и сев на полу. Его голос шел словно бы из-за стены, но при этом каждое слово было превосходно различимо.

— Тебе там не холодно? — с фальшивой заботой поинтересовался Джозеф.

— О, любопытно? — вымученно поглядел на своего тюремщика человек в зеркале. — Так, может, сам проверишь?..

— Исключительно научный интерес.

— Нет, здесь не холодно. И не жарко. Здесь вообще никак. Это ведь зазеркалье — всего лишь отражение. Ты принес мне газету?

— Ой, прости! — Джозеф улыбнулся. — Я-то полагал, что после прошлого раза это бессмысленно.

— Что, новости перестали печатать за то время, что я здесь? — удивился пленник.

— Нет, но ведь газета, которую я тебе принес в тот раз, оказалась слегка… нечитаемой. Не моя вина, что надписи отражаются в зеркале и с твоей стороны превращаются в полнейшую тарабарщину.

— И тем не менее я научился читать зеркальное отражение — а что мне здесь еще делать?

— Вы только поглядите! — восхитился Джозеф. — Кто бы мог подумать, какие таланты! Но прости, в этот раз я не принес тебе газету, братец.

Гарри Кэндл поднял на него тяжелый взгляд. А затем дотронулся разбитыми пальцами до зеркала со своей стороны — легонько, едва касаясь, словно решив проверить, наличествует ли вот прямо сейчас эта тонкая прозрачная грань, что разделяет два мира-близнеца.

От этого движения брата Джозеф Кэндл весь подобрался и бросил взгляд на сорванное полотнище.

— Не нужно. — Гарри понял его беспокойство. — Я ничего не собираюсь делать.

В подтверждение своих слов он даже отодвинулся немного. Джозеф тут же успокоился.

— Я гляжу, ты разоделся, — заметил Гарри.

— Я ведь хозяин в этом доме, как-никак, — важно заявил Джозеф. — Должен соответствовать.

— А, — понял Гарри и бросил взгляд через плечо своего тюремщика на чердачную дверь. — Значит, гости уже собрались…

— Самое время, — самодовольно усмехнулся старший брат. — Самое время…

— Тогда почему же ты не блещешь внизу, в гостиной? Почему ты здесь?

— Решил навестить любимого брата, — ехидно ответил Джозеф. — Покормить тебя…

— Ясно, — безразлично ответил Гарри.

— Постой-ка! — снисходительно поглядел на брата Джозеф. — А ты решил, что я пришел тебя освобождать?! Вот именно из-за подобной наивности ты и оказался там, где оказался, Гарри.

— Неужели? — прищурился пленник. — А я-то думал, я здесь потому, что ты — подлая, бесчестная тварь, Джозеф.

— Я ведь так и сказал: непроходимая наивность… — Джозеф Кэндл вдруг привстал и придвинул стул ближе к зеркалу. — Знаешь, меня интересует всего одна вещь. Как ты это сделал? Как выбрался с чердака? — Видя непонимание на лице брата, он уточнил: — Я имею в виду, со своей стороны. Чердак ведь и в отражении должен быть заперт — дверь на замке, а ключом ты никак не мог бы завладеть, потому что он у меня всегда с собой. Я был очень осторожен: не показывал его тебе, не отдергивал полотнище, прежде чем спрятать его. Тогда скажи как? Как тебе удалось открыть чердак и спуститься?

— Я все время был здесь! — запротестовал Гарри Кэндл. — В этом проклятом месте, куда вы с Корделией меня засунули!

— Я видел тебя! — зарычал Джозеф — ни следа благодушия в нем не осталось.

— Я не могу выбраться из зеркала! — Гарри спрятал разбитые руки за спину. — Я пытался!

— Да, я знаю, — кивнул Джозеф. — Но ты ведь и не выбирался из него. Ты просто нашел способ немного прогуляться по дому со своей стороны. Вышел с чердака, заглянул в прихожую, побывал еще невесть где.

— Что ты такое несешь?

— Я видел тебя! — Джозеф уже откровенно злился — он не предполагал, что брат станет так долго спорить. — Хватит отпираться!

— Говорю тебе, я все время был здесь!

— Ну ладно. Можешь не признаваться, — гневно сузил глаза Джозеф. — Это все равно ничего не изменит. Я так понял, твоя тюрьма оказалась для тебя слишком просторной — не беда, сегодня я ее немного уменьшу… Вот только я не понимаю одного: на что ты рассчитывал? На то, что тебя увидят и спасут?

— Нет, — покачал головой пленник.

— На то, что Виктор тебя увидит?

— Он здесь? — Гарри еще сильнее помрачнел: тени под глазами углубились, кожа стала белее. Теперь он выглядел так, будто его нарисовали простым карандашом. — Он в Крик-Холле?

— Разумеется. А ты как думал?

— Но почему? — в отчаянии простонал Гарри. — Зачем он вернулся?

— Его пригласили.

— Или, вернее, заманили, — уточнил пленник.

— Называй, как хочешь, — равнодушно бросил Джозеф.

— Какой он? — спросил Гарри, безуспешно пытаясь скрыть от брата страх и тревогу. — Лондон его сильно изменил?

— Он стал еще глупее, чем был, — презрительно заявил Джозеф. — Хватит вопросов о Викторе, Гарри. Ему нет до тебя дела, и он тебе не поможет. Он даже себе не в состоянии помочь. — Джозеф самодовольно потер руки в перчатках. — Мне же здесь недосуг с тобой всю ночь рассиживаться.

— Если только Скарлетт узнает… — начал было Гарри, но брат перебил его громким безжалостным смехом.

— То что? — спросил он. — Она не станет перечить Корделии. Что бы она о себе ни думала, этот Канун наш. Скарлетт Тэтч — всего лишь гостья. Пусть даже и гостья с непомерными запросами и амбициями. К тому же она все равно еще не приехала, так что твоя затея была совершенно бессмысленной.

— Если бы я еще что-то делал! — Гарри уже устал повторять. — Но ты ошибся. Я все время был здесь! Посмотри на меня! Куда я мог бы пойти в таком состоянии!

— Это уже не важно. Видишь мелок? — Джозеф достал из кармана брюк коробок, а из коробка — белую рассыпающуюся в пальцах палочку. — Это твоей дочери. Милой Марго. Я поймал ее, когда она проказничала на втором этаже. Рисовала на паркете. Совсем вы ее разбаловали: даже чертовка Кристина подобного не вытворяла. Придется Марго немного полежать в постели… скажем, до следующего вторника.

— Не смей… — угрожающе начал было Гарри.

— А что тебе не нравится? — удивился Джозеф. — Ты ведь не в состоянии воспитывать собственных детей. Придется мне за тебя это делать. Вон маленький проныра уже свое получил.

— Что ты сделал с Томасом?

Гарри похолодел — и это несмотря на то, что в зазеркалье невозможно было испытывать озноб.

— Он заслужил, можешь мне поверить, — жестоко заверил Джозеф. — Наш славный Томас вдруг узнал, что у него, оказывается, есть еще одна бабушка, и он решил ее навестить. А старуха Кроу, та, которую ты по привычке зовешь мамой, очень мило с ним поболтала. Вот мне и пришлось преподать ему урок, чтобы не совал нос в наши дела. Подобного рода любопытство — это, я тебе скажу, похуже, чем рисуночки на паркете.

— Мои дети!.. — простонал Гарри. — Что вы делаете с моими детьми?!

— Нужно было раньше думать, — назидательно заметил Джозеф, не став уточнять, что с Томаса проклятие он уже снял. Пусть брат помучается: ему полезно.

— Раньше? Когда вы разрушали мою жизнь?! — воскликнул Гарри.

— Кто это «вы»?

— Ты и… она… — Гарри больше не мог произнести имя жены, которая и была главной виновницей происходящего.

— Легко винить других, — со злой усмешкой заявил Джозеф. — А на самом деле все это происходит с тобой потому, что ты не ценил того, что имел.

— Я не мог уже выносить эту женщину… — отчаянно зашептал Гарри Кэндл.

— Тогда не нужно было красть ее у меня!

Лицо Джозефа исказилось.

— Я не крал!

— Ты ведь сам прекрасно знаешь, что это ложь, братец.

— Это вечный спор, — смирившись, сказал Гарри. — И мне тебя не переубедить.

Повисло молчание.

Джозеф встал на ноги и, склонившись к полу, начал чертить мелком большой круг, заключая в него зеркало.

Он проворчал:

— Ты бы знал, как меня тошнит от всех этих гостей, Гарри. Но что поделаешь — приходится терпеть их ради нашего дела. Ждем только Скарлетт — она решила «выказать неудовольствие» и явиться в последний момент…

— Значит, время почти пришло…

— Время — оно такое, всегда когда-нибудь приходит. — Джозеф соединил два конца круга и вновь уселся на свой стул. Проговорил задумчиво: — Жизнь была такой серой все эти годы… Дни сменяются днями, и вот ты не замечаешь, что живешь от одного Хэллоуина до другого. Все ждешь у окна приезда тыкв и… — он вдруг встрепенулся. — Да, кстати, о тыквах… Корделия не хотела, что бы ты знал, но мне плевать: Джимми больше нет с нами. Печально, но это так.

— Еще и Джимми?! — ужаснулся Гарри. — Он-то чем вам помешал?

— А это не мы, — с улыбкой наблюдая за реакцией брата, беззаботно протянул Джозеф. — Это наш разлюбезный друг, Человек в зеленом, твой старый знакомый Иероним.

— Ты лжешь! — процедил Гарри Кэндл. — Ни за что не поверю, что ты не приложил к этому руку. Зачем? Джимми же был совершенно безобидным!

— Ну, ты понимаешь, Джимми Гэррити стал слишком навязчивым, — безжалостно пояснил Джозеф. — Он являлся едва ли не каждый день, стучался в кухонную дверь и все пытался выведать: «Где Гарри?», «Что с Гарри?», «Почему он не заходит?» Джимми стал задавать слишком много вопросов. Начал кое о чем догадываться. Со временем его вопросы несколько изменились: «Что вы сделали с Гарри?», «Куда вы его запрятали?» Единственное, на что он не решался, трус несчастный, так это на прямые обвинения. Вот было бы забавно глянуть, как он вызывает полицию и констебли перекапывают сад в поисках твоего трупа. Мол, Гарри Кэндла убили сговорившиеся подлые родственнички, чтобы завладеть частью его наследства. Всегда любил подобные истории, но ты ведь знаешь, Корделия не допустила бы подобного. И от Джимми было решено избавиться. После того как Рэммора, ничтожная курица, не смогла его даже в лягушку превратить, вместо этого наградив бессонницей, у Корделии появилась весьма интересная идея. Тебе понравится… — Джозеф рассказывал все это, наслаждаясь как воспоминаниями о произошедшем, так и реакцией брата. — Она решила спровоцировать Иеронима, заставить его раскрыться. Ну, чтобы легче было к нему подобраться… Она сказала Джимми, что тебе нужна помощь и что если он действительно переживает, то помочь в его же интересах. Она рассказала ему о том, кто такой Иероним, — все, до мельчайших подробностей. Представляешь, какой риск? Но это того стоило. Корделия выдала ему также, где Иероним скрывается. — Джозеф сделал выразительное ударение на это слово, отчего Гарри сжал дрожащие от гнева кулаки. — А я обещал Джимми направить Иеронима прямо к нему. Ну а то, чем все закончилось, можно легко себе представить… Мораль проста: не стоит, дружок, провоцировать страшных злых духов.

— Убийцы… — прошептал Гарри.

— Ну, тише-тише, — с улыбкой проговорил Джозеф. — Но раз уж ты сам заговорил об этом… Кажется, пришло время закончить начатое. Наше исключительно семейное дело…

— Нет, — бессильно прошептал Гарри. — Только не Клара. Она и так…

— Что «и так»? — презрительно рассмеялся Джозеф. — И так столько всего перенесла? А какое мне дело до этого?

— Она ведь и твоя сестра тоже! — напомнил Гарри.

— У меня больше нет сестры, — бесстрастно ответил Джозеф. — Давно нет. И неужели меня в этом можно винить? Ты ведь помнишь, как носилась с ней старуха? Ведьма всегда предпочтет сыну дочь. Дочь — продолжательница традиций. А если повезет, и у дочери родится своя дочь, тогда для нее совсем все хорошо сложится, ведь она станет частью Триединой Линии.

— Ах вот оно что! — Гарри прищурился. — Все дело в простой и банальной зависти, так, Джозеф?

— Ох, Клара, Клара, — презрительно проговорил Джозеф, проигнорировав слова брата. — Скоро ее хлипкая воронья шейка хрустнет…

— Это слишком жестоко даже для тебя, Джозеф! Поступить так с ней после того, что мы у нее отняли!..

— Еще не отняли, — сказал Джозеф и поднялся со стула. Он взял полотно и подошел к зеркалу. — Но все к этому идет. Клара скоро умрет, и ты не в силах этому помешать…

— Нет! — закричал Гарри Кэндл. Вскочив на ноги, он бросился к брату. — Не делай этого!

Джозеф размахнулся и набросил полотнище на зеркало. Крик Гарри тут же стих. От удара с той стороны зеркало дрогнуло, но устояло. А потом замерло.

Джозеф Кэндл усмехнулся, погасил свечу и покинул чердак.

— Лично я ничего не вижу, — разочарованно сказала Кристина. — Пыль, пыльный пол и пыльный хлам. Ты уверен, что тебе вообще не почудились какие-то голоса? Или сколько там было голосов? Один?

Они стояли в коридоре второго этажа, у открытых настежь дверей гостевой комнаты. Виктор поймал себя на мысли: «Как странно, что в дом приехало столько гостей, а такая большая спальня, которая специально предназначена для приезжих, пустует». А еще укорил себя за то, что не подумал об этом раньше.

В гостевой комнате все было по-прежнему. Серая унылость и нафталиновая затхлость. Картины, завешенные полотнищами, мебель в посеревших чехлах, а дохлых мух на подоконнике, кажется, лишь прибавилось.

— Ты права, — признал Виктор с каменным лицом. — Разумеется, мне почудилось. Как и то, что папа исчез, как и то, что Биггль открыл мне двери дома, как и еще множество других вещей, в существовании которых я пытался тебя убедить, а ты не верила.

— В том, что ты король зануд, меня убеждать не надо, — проворчала Кристина. — Ты будешь еще долго ждать? Люди, которые могут долго не поддаваться любопытству, стареют раньше.

— А я просто не любопытен.

— Расскажи это кому-нибудь другому, мистер Я-Расследую-Все-Что-Мне-Кажется-Странным. Хватит болтать, ты будешь это делать или нет? Если нет, то я иду спать!

Виктор не стал отвечать. Он крепко сжал в пальцах старый ржавый ключ. Витая головка этого ключа представляла собой сложное переплетение шипованных цветочных стеблей, а на стержне было выгравировано: «Эиган фе-лас Аои».

Хоть Виктор и не понял смысл незнакомых слов, но сразу же догадался, что это что-то по-ирландски. Лишь только увидев эту надпись на неизвестно каким образом оказавшемся в его пиджаке ключе, он мгновенно понял, что этот ключ открывает…

С глубоким вздохом Виктор закрыл дверь гостевой спальни. Проверил, хорошо ли она закрылась, до конца ли повернута ручка, нет ли зазоров. Почему-то в данный момент все эти мелочи казались ему невероятно важными, как и мерзкое, словно постель, выложенная мокрым кафелем из ванной, предчувствие. Ему вдруг перехотелось проверять свою догадку. Ему перехотелось открывать эту дверь еще раз…

Кристина нетерпеливо засопела. Виктор поглядел на нее в надежде получить хотя бы какую-то поддержку. Ему вдруг стало страшно.

— Давай же, — больше приказала, чем подбодрила, сестра.

Виктор засунул ключ в замочную скважину до упора — тот подошел. Затем проверил, крутится ли он, — ключ крутился. Виктор сделал один оборот, сделал второй — каждый сопровождал щелчок.

Осторожно взявшись за ручку, Виктор повернул ее. Преступно медленно, как казалось Кристине, он потянул дверь на себя.

Догадка Виктора подтвердилась мгновенно и непреложно, как удар киркой по затылку. Гостевой спальни как не бывало. Ее место нагло и бесцеремонно занимала собой другая комната, темная и сырая. Чего здесь точно не было, так это пыли, и стоило двери открыться, как в коридор потянуло болотной влагой и отвратительной затхлостью. Запах стоял, как на дне почти полностью высохшего колодца. Разве что жабы не квакали.

— Это что, вторая спальня тетушки Рэмморы? — восхищенным шепотом спросила Кристина.

— И как ты можешь сейчас шутить? — хмуро пробормотал Виктор и шагнул в комнату.

В темноте почти ничего нельзя было разобрать, разве что забранное кованой решеткой окно да очертания громоздкой и башнеобразной мебели. В дальнем углу, там, где сходились две стены и потолок, тьма была еще гуще, чем во всей комнате. Благодаря тусклому свету, льющемуся из коридора, Виктор решил, что весь тот угол затянут паутиной. По крайней мере, в первое мгновение он подумал, что это паутина. И неудивительно: прямо из стены и потолка росли тонкие нити, сходящиеся к огромному кокону, который подрагивал в них и чуть заметно покачивался. Внутри кокона кто-то находился.

— Это он! — прошептала Кристина. — Тот, кого я видела!

Приглядевшись, Виктор различил торчащую из кокона голову. Она имела странную форму — ему показалось, что из нее растут шипы.

— Иди в мою комнату и принеси лампу…

— Что? Сейчас? Я тебя здесь не оставлю.

— Бы-стро, — сквозь зубы велел Виктор.

По его тону Кристина поняла, что сейчас не тот момент, когда нужно спорить, и стремительной птичкой выпорхнула за дверь.

Виктор стоял на пороге до самого ее возвращения — он не решился приблизиться к пленнику в полной темноте. Кто знает, что еще могло находиться в комнате?

Кристина вернулась. В руках она держала уже зажженную керосиновую лампу с его письменного стола.

Стоило сестре подойти, мрак, укрывающий помещение, немного рассеялся, но лучше бы он этого не делал. То, что открылось Кэндлам, пугало.

Комната, которая скрывалась под личиной гостевой спальни, была самым настоящим застенком — и вовсе не по причине ее месторасположения относительно спальни Виктора. В этой темнице страдали и умирали люди — это ощущалось здесь во всем. Спертый и вонючий воздух в комнате обдавал отчаянием.

Стены были сплошь обиты бурой тканью с едва читающимся узором в виде лилий и чертополоха. Эти «обои» в некоторых местах зияли прожженными проплешинами и выглядели столь древними, будто комната появилась здесь еще раньше, чем сам дом. У окна стоял огромный резной гардероб с точеными дверцами, бронзовыми витыми ручками и даже башенками; его украшал резной орнамент в виде листьев плюща. В углу примостилось пианино, напоминающее отросшую от грязно-бурой стены опухоль. Напротив пианино замерла, словно скальный утес посреди моря, старинная кровать с истлевшим пологом. Все пространство под ней было заполнено… костями! Хватило одного лишь взгляда, чтобы понять: человеческими. И их там было так много, что они даже вываливались из-под дубовой рамы.

Потрясенная Кристина зажала рот рукой. Виктор дернул головой, но не позволил себе даже отшатнуться. Сейчас, когда рядом сестра, он должен быть храбрым…

В углу, под потолком, действительно висел человек. Сплошь обмотанный алыми нитями и теми же нитями привязанный к стенам, он едва мог пошевелиться в своих путах. На его руках ржавели суставчатые латные перчатки, а на ногах — остроносые кованые башмаки, в которые были заправлены засаленные коричневые штаны. Больше на нем не было ничего, если не считать короны с длинными — не менее чем два фута каждый — зубцами.

«И как она не спадает с его головы? — подумал Виктор. — И как такие тонкие нити удерживают его во всем этом железе?»

На кровати были грудой свалены вещи и оружие пленника: камзол, тяжелый с виду плащ, доспехи, меч и арбалет — все порченное временем и ржавое, словно долгое время хранилось в земле. Запах, который шел из комнаты, внутри оказался еще сильнее, и исходил он от незнакомца.

«Как будто этот человек целый год провел в куче опавших листьев», — вспомнились Виктору слова Кристины на интервью в «Брауни Инн». Точнее и не скажешь…

Свет не только позволил Кэндлам увидеть того, кто находился в комнате, но и ему — увидеть их. Стоило огню лампы упасть на лицо пленника, как он задергался в своем коконе. Виктор и Кристина, не сговариваясь, отшатнулись, но нити, несмотря на всю их кажущуюся непрочность, держали надежно.

— Горящие слезы, вываренные из черной крови! — закричал незнакомец, и его крик резанул обоих Кэндлов по ушам. — Горящие слезы!

— Не кричите! Хватит!

Виктор захлопнул дверь, чтобы никто в доме, не дай бог, не услышал.

Незнакомец не повиновался и дергаться не прекратил. Он продолжал вещать свою бессмыслицу.

— Горящие слезы, вываренные из черной крови! — проскрипел пленник, не сводя безумных глаз с лампы в руках Кристины. — Горящие слезы!

— Что?

Виктор недоуменно поглядел на сестру и вдруг понял, что речь идет о керосине, а «черная кровь» — это, вероятно, нефть, из которой его получают.

— Думаю, он спятил, — прошептала Кристина, но пленник ее услышал.

— Еще одна кейлех! — в отчаянии провыл он, прожигая Кристину ненавидящим взглядом. — Да смилуется надо мной Печальная Пустошь.

Кристина ничего не поняла.

— Что он говорит? — нахмурилась она. — Как он меня обозвал?

— Кейлех — это значит «ведьма», — пояснил Виктор. — Ничего не говори, — мгновенно оборвал он попытки сестры что-то на это ответить.

И тут его осенило. Тайна исчезновения ирландских словарей раскрылась сама собой. Очевидно, все устроила мама, чтобы избежать излишних недоразумений вроде беготни младших Кэндлов по коридору с воплями: «Мам, тут кто-то обзывает тебя ведьмой за стенкой!», «Мам, тут кто-то сыплет проклятиями по-ирландски!»…

Виктор расхрабрился и подошел ближе. Кристина осторожно шагнула за ним.

Свет лампы полностью вырвал из темноты лицо пленника. Оно было узким, отощавшим: скулы выпирали, щеки, напротив, ввалились, а челюсти под кожей проступали пугающе четко. Сама кожа незнакомца, пепельно-серая, казалась невероятно сухой. Глубоко посаженные глаза зло и колко выглядывали из-под тяжелых век, над ними нависали темно-красные мохнатые брови. Такого же цвета волосы, слипшиеся от пота, неровными прядями свисали с его головы, которая…

Виктор вздрогнул. Вопрос о том, как именно может держаться на голове такая высокая корона, отпал. Зрелище было жутким и невероятно мерзким, и в животе начинало мутить от одного только взгляда на это. Красноволосого пленника пытали — судя по всему, очень давно. Ржавая корона была то ли вшита, то ли вплавлена в его голову, а кожа, покрытая сморщенной сеткой ожогов, давно вросла в нее. То же обстояло и с латными перчатками: их заварили прямо на его руках — до самых локтей тянулись чудовищные ожоги. Помимо этого, все тело пленника было покрыто шрамами. Самый длинный из них — очень старый, белоснежный и при этом грубо сшитый — располагался на боку слева и наискось шел поперек ребер. Из-под уродливого рубца явственно выпирала кость — судя по всему, неправильно сросшаяся.

Красноволосый пленник кашлял и хрипел. Его грудь судорожно и надрывно сокращалась с такой силой, что кожа в любой миг грозила лопнуть и разорваться на ребрах. Бурая пена проступала на нещадно потрескавшихся губах.

— Не подходи близко, вдруг он заразный… — предупредила Кристина.

Но брат не послушал и сделал еще шаг.

— Зачем ты явился? — прохрипел пленник, исподлобья глядя Виктору в глаза, и в его голосе отчетливо почудилось царапанье древесных ветвей по раме окна. — Забрать мою душу?

Кажется, он испугался Виктора, поскольку снова задергался в своем коконе — на сей раз в безуспешной попытке отстраниться. При этом все его мышцы напряглись, а глаза налились злобой и отчаянием.

— Пусть явится сама кейлех и вырвет мне горло крюком, — прорычал он, словно загнанный в капкан зверь. — Пусть освежует и вставит горящие свечи мне в уши. Пусть делает, что хочет, но не забирает душу! Не забирай… мою душу…

— Что? — удивился Виктор. — Зачем мне ваша душа? Успокойтесь. И прошу вас, не кричите. Мы пришли помочь…

— Если не душа, тогда что?

— Да не слушай его! — Кристина попыталась воззвать к голосу разума. — Он точно спятил! Недаром мама его упрятала! Крюки, свечи, свежевание… Что за ужасы?!

И тут Виктору стало дурно. То ли из-за затхлости застенка, то ли пленник действительно его чем-то заразил. В глазах помутилось, Виктор покачнулся точь-в-точь как недавно, в гостиной.

Он поглядел на подвешенного в нитях незнакомца, и тот уже не выглядел, как прежде. Уродливое, но до сего момента человеческое лицо изменилось. Рот превратился в пасть, и клыки перестали в нем умещаться, зрачки удлинились и стали напоминать птичьи. Также вырос и нос. Он загнулся крюком и покрылся кровью, как будто его рвали когтями или же пленник использовал его в виде пишущего пера и окунул в багровые чернила. Длинные красные волосы зашевелились и поднялись, точно живые, они обвили железную корону. Вокруг головы жуткой твари начал клубиться туман, а ноги и руки закутались в дым. Кожа на месте сердца почернела, и по ней во все стороны зазмеились смоляные разводы вен. Они начали расслаиваться и ветвиться, постепенно затягивая все тело пленника, покрывая его сетью…

Наваждение прошло столь же внезапно, как и появилось. Перед Виктором по-прежнему висел истерзанный красноволосый пленник с пепельно-серой кожей.

— Вы ведь не человек, верно? — спросил Виктор.

— Что ты такое говоришь? — удивилась Кристина. — Конечно, он…

— Я не происхожу из рода людей, как все кейлех в этом доме, — с дрожью в голосе от чудовищной смеси собственных злобы и бессилия произнес пленник. — Мой народ зовется Дорха Крой, темные сердца…

— Кровавые гоблины, — испуганно прошептала Кристина. — Я читала…

— Меня сегодня уже ничто не удивит, — поморщился Виктор. — После выходок Биггля, трюков Петровски и исчезновения отца даже гоблин в гостевой комнате уже не кажется чем-то таким уж…

— Пусть отсохнет язык того, кто еще раз произнесет это слово, — скрежетнул зубами пленник. — Гоблин?.. Люди называют вещи не так, как они зовутся, а так, как им хочется, чтобы они звались. Они непочтительно относятся к тому, чего не понимают, пока им не вырвут сердце. Вы ничего не знаете. Даже черного зверя, которому скармливают человеческое горло, вы называете псом. Но сердце зверя — это не то же самое, что песье сердце. А я… даже здесь, даже связанный, все равно остаюсь Дорха Крой. Что ты можешь знать о гордости, феар?! Что ты можешь знать о подлинном горе… — он поморщился и перевел: — …человек?

— Я слышал ваш голос из-за стены. Вы жаловались на…

— Я не жаловался! — оборвал его пленник, и Виктор вдруг почувствовал боль в висках, как будто их кольнули острые шпоры. — Никто из моего рода не жалуется. Нам набивают легкие гвоздями и подковывают босые ноги, но мы не жалуемся. Я горевал. И проклинал.

— Прошу прощения, — кивнул Виктор, и боль тут же отступила. — Вы правы.

— Зачем ты явился сюда, Глеаас Феар?

— Глеаас?

Пленник промолчал. Он отвернулся и поглядел в зарешеченное окно. Ночь не ответила ему, поэтому он снова уставился на человека перед собой и одарил его презрительной усмешкой.

— Это то, что живет в твоем сердце, — сказал он. — Это одежда, которую ты носишь. И глаза, которые глядят на меня.

— Это цвет, — догадалась Кристина. — Зеленый! Он назвал тебя Зеленым Человеком!

— Зачем вы явились сюда? — повторил свой вопрос пленник. — Вы — те самые палачи кейлех, которые отведут меня к месту казни? Тварь из ветров, ночей, фонарей, падающих листьев и тумана распнет меня на дыбе и вырвет ребра железными клещами? А маленькая кейлех будет резать мои глаза острой бумагой?

— Что? — Виктор вздрогнул. — Нет! Мы не собираемся вас казнить. Мы хотим помочь…

— Помочь? — удивился пленник. Он не верил — полагал, что это очередная изощренная пытка его тюремщицы.

— Вы ведь хотите сбежать? — спросил Виктор. — На взморье. Муир… как там было дальше?.. Которое сыто и голодно одновременно…

— Это мои слова…

— Я услышал их через стену и пришел освободить вас.

— Если это так, то… — начал было пленник, подавшись вперед. Глаза его загорелись опасным блеском. В них тлели искры злобы, которые все разгорались и могли вылиться в любую подлость.

— Нет! — воскликнула Кристина. — Нельзя его освобождать! Он ведь даже не человек! Мы не знаем его!

— Мое имя Иарран Ри!

Голос пленника походил на скрежет металла по точильному кругу, а его имя прозвучало, как треск пламени, в который швырнули щепотку пороха.

— Железный Король… — сказал Виктор.

— У меня больше нет королевства, — хрипло проговорил пленник. — Осталось только имя. Мятежники захватили власть. Фуир’теах из рода Круаллах-Крой взошел на трон, убив девятерых враньих сенешалей. Им перерезали глотки и сбросили с моста в пропасть-ров у моего дома. Вся моя семья мертва. Грыаш Греххар, Королева-мать… ее заперли в чугунном колоколе и начали звонить. Язык колокола изломал ее тело. Шанта Хеннар, королева и моя супруга… ей вырвали зубы и вырезали глаза, а в глазницы влили расплавленный металл. Хеад, Виу, Триу, Сеатру, Суижиу, Сеу и Сеахту, семеро моих детей, — их убивали по очереди. Первым был Хеад, мой старший сын: ему скормили зубы его матери — они разорвали все его внутренности. Мертвое тело предатели сырым скормили моей старшей дочери Виу. Ее тело — ее младшей сестре Триу. И так, пока не остался младший Сеахту, младенец… Его схватили и…

— Хватит! — закричала Кристина.

Ее глаза были полны слез, она с ужасом слушала рассказ Железного Короля, а когда тот стал перечислять, что сделали с его семьей, ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание от потрясения. Но только лишь речь зашла о младенце, девушка поняла — у нее не хватит сил справиться с собой, если ей сейчас скажут, что с ним сделали.

— Как вы сбежали? — спросил Виктор.

— Кейлех мне помогла. А другая кейлех помогла мятежникам захватить власть всего за какую-то беззвездную ночь.

— Вы знаете ту, другую кейлех? — спросил Виктор, сам не понимая почему, ведь намеревался спросить совершенно иное.

— Нет. Но я слышал, что она тоже огневолосая.

— Огневолосая? — удивился Виктор.

— Как ты, — сказал Иарран Ри, со злобой уставившись на него.

Виктор многозначительно поглядел на Кристину. Та отрицательно покачала головой. Сестра не могла поверить в то, в чем так пытался уверить ее его взгляд.

Пленник опустил голову. Длинные ржавые острия короны при этом нацелились в грудь Виктора.

— Фуир’теах из рода Круаллах-Крой похвалялся перед телами моих герцогов, что за свою гибель они должны благодарить огневолосую ведьму и ее слепого кота…

— Нет, — в отчаянии прошептала Кристина. — Она не могла…

Виктор поглядел на сестру с жалостью. Она вот-вот все осознает. Нет, она уже все осознала, просто пока что борется с собой, не хочет смотреть правде в глаза.

— Знаешь, сегодняшний вечер многому меня научил, Крис, — сказал он. — И самое главное — это то, что порой наступает такой момент, когда дальше уже просто невозможно продолжать себя обманывать. Она могла. Потому что это как раз в ее духе. Поверь, Крис: она могла и сделала это.

— Но они все… — Кристина по-прежнему отказывалась верить. — Его жена и дети…

— Да, она их всех убила, — едва слышно произнес Виктор.

— Что вы говорите? — прищурившись, спросил Иарран Ри.

Виктор не собирался рассказывать Железному Королю о том, что его мать неизвестно зачем сперва помогла мятежникам прийти к власти, убить герцогов, сенешалей и всю его семью, а после помогла бежать ему самому. Кто знает, к каким последствиям привело бы данное признание. Этот пленный гоблинский король считает, что там были две разные ведьмы, — пусть так и думает, а мама… Кто-нибудь когда-нибудь заставит ее ответить за то, что она сделала…

Виктор только не понимал: зачем? Зачем она потворствовала казням и убийствам детей-гоблинов и как она может жить с тем, что натворила?

— Это мятежники с вами сделали? — спросил Виктор, указывая на корону.

— Нет. Это мой отец, — ответил Иарран Ри с мгновенно поблекшими глазами. — Перед смертью он велел Габха Беанн, королевскому кузнецу, вспороть ему голову, вырезать вкованную в нее по воле прежнего короля железную корону и вковать ее в мою голову. Так у Дорха-Крой принято наследовать трон. Они вырезали корону из головы старого короля, и он уплыл на огромной яичной скорлупе в безбрежное море одиночества. Потом меня обстригли и вковали железную корону в мой череп. Мятежнику Фуир’теах она досталась бы только с моей головой. Моя жизнь — это насмешка над всеми из рода Круаллах-Крой. Но насмешка эта не стоит и обломка иглы, ведь я скован, я в плену, и я не могу даже попытаться отомстить.

— Мы поможем вам, — сказал Виктор. — Отомстить. И мы освободим вас.

— Ты лжешь, — дернул головой Иарран Ри. — Ты пришел меня пытать. Дать мне ложную надежду. Но я не верю тебе, тварь из ветров, ночей, фонарей, падающих листьев и тумана.

— Не называйте меня так. Никакая я не тварь… э-э-э… чего-то там… — сказал Виктор. — Послушайте, Иарран Ри, я действительно помогу вам. Я и сам… — он запнулся. — Я и сам враждую с обеими огневолосыми кейлех. Я помогу вам освободиться и сбежать, но вы должны пообещать мне, что не станете мстить ведьмам, пока не отомстите мятежнику Фиртейху.

— Фуир’теах! — прорычал Иарран Ри и дернулся в своих путах.

— Да, верно, простите. Пока не отомстите ему и его приспешникам, вы не вернетесь сюда. Кейлех, которая вас сковала, могущественна. Она намного… намного страшнее, чем война, от которой вы сбежали…

— Вик, что ты делаешь? — Кристина многозначительно округлила глаза, пытаясь заставить брата одуматься.

— Разве не видно?

— Ты уверен, что мама…

— Что мама? — перебил Виктор. — Не одобрит? Будет ругаться? Накажет нас? Мне нет дела до того, как она отреагирует.

— Я имела в виду, ты веришь ему? — прошептала сестра. — Может, она не зря держит его так?

— Неужели? И чем можно заслужить подобное?

Кристина не могла справиться с сомнениями:

— Мне кажется, у нее были причины запереть его здесь.

— Ну конечно, ее причины — это не дать ему узнать, что именно она все это с ним сделала, — прошептал, чтобы не услышал пленник, Виктор. — Тебе не жаль его семью? Его детей? А вдруг она сделает с ним еще что-нибудь ужасное?

Последнее король все же услышал.

— Кейлех пообещала, что отправит меня в мясной пирог, если я буду сопротивляться, — сказал Иарран Ри. — Она говорила, чтобы я не кричал, поскольку меня все равно никто не услышит.

— Ты еще сомневаешься? — укоризненно покосился Виктор на сестру.

Она не ответила, но хмуриться не прекратила.

— Что вы скажете, Иарран Ри? — Виктор поглядел на пленника. — Вы поклянетесь? Поклянетесь мертвыми детьми, что не станете мстить кейлех, которая вас пленила, до тех пор, пока не отомстите вашему врагу-мятежнику и его прихвостням?

Иарран Ри молчал. Сжав зубы, он глядел в упор на Виктора. На его лице читалась внутренняя борьба: презрение и недоверие сошлись в схватке с надеждой. Лишь отдаленно похожие на людские, зрачки подрагивали и какое-то время то сужались, то расширялись…

— Клянусь, — прохрипел он наконец.

Виктор кивнул и подошел, взялся за одну нить и попытался ее разорвать. Не вышло. Тогда он собрал все силы и попытался вновь, но и эта попытка не увенчались успехом.

Пленник хрипло рассмеялся, глядя на безуспешные потуги своего «освободителя».

— Эти нити не разорвать и не перерезать ничем, кроме…

— Кроме чего?

— Шиошур кейлех.

— Сейчас нет времени переводить! — воскликнул Виктор. — Скажите по-английски!

— Я не знаю, как это называется на вашем языке, — гневно признался Иарран Ри. — Странное оружие. Два ножа на гвозде.

— Ножницы! — воскликнула Кристина. — Нам нужны мамины ножницы!

— Ты знаешь, где они лежат? — спросил Виктор сестру.

— Да, у нее в комнате. В корзинке с вязанием. Я достану…

— Только осторожнее…

— Не волнуйся — ее сейчас заботят только гости.

Кристина поставила лампу на пол и опрометью бросилась к двери. Выглянула, удостоверилась, что никого поблизости нет, и исчезла в коридоре.

— Теперь поговорим еще кое о чем, — сказал Виктор, когда шаги сестры стихли. — Что вы знаете о планах кейлех?

— Она постоянно твердила, что этот Канун станет последним, — нехотя признался гоблинский король. Он не желал говорить так сильно, что на всю комнату скрежетал зубами, — судя по звуку и искрам, заплясавшим на его губах, его зубы тоже были выкованы из металла.

— Что это значит? — Виктор напрягся: неужели он сейчас все узнает? — Для кого последним?

— Я не знаю. — Иарран Ри клацнул зубами. Искра впилась в его губу и с шипением прожгла в ней нору. — Мне нет дела до бредней кейлех.

— Что-то еще? Ну же… — взмолился Виктор. — Мне нужно знать.

Иарран Ри пристально поглядел на человека, стоящего перед ним. Взгляд гоблина выражал презрение и насмешку. Все переживания этого ничтожного огневолосого феар не стоили и крохи его внимания. И тем не менее Железный Король был осторожен и подозрителен. Он видел ту ртуть, что текла у этого дерзкого мальчишки-феар внутри, он различал чернильную тьму на дне его глаз. От него не ускользнули шипованные лозы, которые заменяли ему жилы, и даже его, бесстрашного и отчаявшегося короля в изгнании, испугали те крошечные изумрудные лепестки, шевелящиеся в этих якобы человеческих зрачках, которые кажутся прочим идеально круглыми. Эта тварь опасна, он знал. Опаснее всего, с чем он раньше сталкивался. Ее нельзя так просто оставлять за спиной, и договориться с ней не удастся. Дать ей то, что она хочет? А что же она хочет? Ответы?.. Это слишком просто…

— Она говорила о Деве-без-Матери, — сказал Иарран Ри, с холодным и липким страхом отмечая, как лепестки изумрудных зрачков зашевелились, будто на невидимом ветру. Обычный человек ни за что не разглядел бы подобного явления, но Железный Король не был человеком.

— О ком? — не понял Виктор. Снова загадки. Сколько их еще предстоит выслушать прежде, чем удастся разгадать хотя бы одну? — Что еще за дева?

— Она убьет ее. — Железный Король снова заставил изумрудные лепестки зрачков твари шевелиться. — Отдаст на съедение какому-то… Иери… Иеритону.

— Иерониму? — Виктор вздрогнул.

Красноволосый пленник увидел, как при упоминании этого имени изумрудные лепестки зрачков отсоединились, словно их кто-то оторвал, и разлетелись по белкам глаз. На какое-то мгновение остались лишь темно-зеленые, почти черные сердцевины, которые в следующий миг тут же снова обросли лепестками.

— Может быть, — процедил гоблинский король и отвернулся. — Меня это не волнует.

— Она не говорила, зачем вы ей нужны?

— Когда кейлех отводила от меня гончих мятежников, она сказала, что я буду должен помочь ей собрать того, кто разорвал себя на части.

— Что это значит?

Чертова очередная загадка…

Пленник не ответил.

— Она заметала мои следы, — начал бормотать Железный Король, невидящим взором уставившись в ночь за окном. — Но тогда я был благодарен, тогда я еще не догадывался, что никто и никогда не узнает, где я.

Виктор понял, что больше ничего не добьется, и начал говорить вслух, размышляя:

— Последний Канун, Дева-без-Матери, которую отдадут Иерониму, человек, который разорвал себя на части…

— Я не говорил, что это человек. — Пленник вдруг странно поглядел на него. — Разве феар так умеют? Разрывать себя на части?

— Умеют, — мрачно заверил Виктор. — Вот только собрать их потом уже нельзя.

Из коридора послышался топот, как будто скакал кавалерийский полк, — оказалось, что это была всего лишь сестра.

— Я достала! — радостно воскликнула Кристина с порога.

Закрыв за собой дверь, она ринулась к пленнику и начала без труда перерезать нити одну за другой. Сейчас ни за что нельзя было поверить в то, что они совсем недавно не желали рваться. Кокон покачнулся…

— Помните о своей клятве, Иарран Ри, — сказал Виктор.

Кристина перерезала почти все нити, и освобожденный пленник рухнул на пол. Виктор бросился ему на помощь. Он поддержал Железного Короля под руку и помог ему подняться.

Иарран Ри дернул закованным в латную перчатку указательным пальцем по длинному белому шраму у себя на боку. Заточенный край металла мгновенно расшил шов. Тут же потекла кровь. Освобожденный пленник засунул пальцы в рану и вырвал из тела нечто длинное и острое.

Виктор так ничего и не понял. И когда окровавленный нож вошел ему в живот, он лишь удивленно поглядел на Железного Короля.

Бывший пленник ударил еще раз и еще…

— Я помню, — усмехнулся Иарран Ри в ухо Виктора и оттолкнул его от себя прочь. — Кейлех — на закуску.

Кристину сковал ужас. Она глядела на то, как ее брат падает на пол, а кровь растекается вокруг ран на его груди и животе.

— Крис… — прохрипел он, и это вырвало ее из оцепенения.

— Виктор! — закричала Кристина и бросилась к брату.

Удар по голове латной перчаткой наотмашь отбросил ее, будто куклу. Она рухнула в беспамятстве на пол.

— Нет… — прохрипел Виктор, глядя на неподвижную сестру. — Нет…

— Вы все одинаковые… — сплюнул Иарран Ри. Слюна у него оказалась ржавой. — Проклятые ублюдки кейлех. О, враньи души, какие же вы глупые! Освободить своего врага… Таких, как вы, пожирают каждый день!

Железный Король переступил через окровавленного Виктора и направился к кровати. Подойдя к ней, он быстро надел рубаху и камзол, закрепил на плечах плащ.

— Глупые феар. Всем Дорха-Крой из королевского рода в детстве вшивают в тело Диора-Снахаад, нож последнего мгновения. Многие хотят убить наследников трона. И когда ни стража, ни мечи больше не в силах помочь, нож последнего мгновения вонзится в горло мятежника, покусившегося на королевскую кровь.

Железный Король взял в руки перевязь с мечом. Тетива на арбалете была порвана, и он его оставил. Отойдя от кровати, Иарран Ри дернул головой и откинул волосы с лица. В мочке его левого уха в виде серьги торчало потрескавшееся коричневое семя. Он вырвал его и швырнул в стену с окном.

Стукнувшись о нее, семя упало на пол и треснуло сильнее. Оно вздрогнуло, и из него показался белоснежный росток. За считаные мгновения росток начал увеличиваться, рассыпаться листьями и ветвиться.

— Расти, мой Даир! Расти! — подзадоривал его гоблинский король.

Но росток и сам знал, что ему делать. За каких-то десять секунд он уже напоминал небольшое деревце, еще пока что хиленькое и хрупкое. За двадцать — его корни уже ушли в пол и стены, пробив паркет и кладку, и начали покрываться узлами и морщинами. На ветвях появились почки, а за ними развернулись и листья. Кора перестала быть нежной и гладкой — она погрубела, покрылась трещинами. Раздался скрежет — она ломалась, словно старая кожа, новые грубые ветви разделялись надвое, натрое, из них прорастали все новые и новые… Комната наполнилась треском.

Это был дуб. Белоснежный, будто облитый краской и мгновенно высохший, дуб. На ветвях черными пятнышками появлялись желуди. Дерево продолжало увеличиваться…

— Иарран Ри сбежит, когда Даир прорастет!

И его дуб пророс.

Ветви удлинились, расширились и налились силой. Перед ними возникла преграда, но прекращать расти они не собирались. С диким грохотом крона выбила окно, решетку и ставни. Изломанными щупальцами ветви поползли в образовавшуюся дыру, откалывая при этом все больше и больше каменной кладки. Пролом расширялся, он был уже размером с два дверных проема…

Виктор лежал в луже собственной крови. Холод растекся по его телу, он уже не чувствовал пальцев, словно их отрезали. Он уже почти не дышал и не моргал, он не мог пошевелиться, но глядеть ему никто не запрещал. Жаль, Кристина сейчас ничего не видела, — какую красоту она пропускала! Вот это было настоящее волшебство, в отличие от тех жалких уродливых фокусов, которые проделывали гости там, внизу, в гостиной.

Дуб уже заполнил собой почти половину скрытой гостевой спальни. Одна часть его кроны, которая находилась в помещении, упираясь в потолок, подгибалась и нависала над всей комнатой белоснежным древесным сводом. Другая вышла наружу, где ничто не ограничивало ее свободу.

Виктор представил себе, какое это, должно быть, замечательное и величественное зрелище, если смотреть с улицы: огромное белое дерево, растущее прямо из стены второго этажа, его узловатые разлапистые ветви, тянущиеся к небу, словно сотни крючковатых рук, и пышная, будто отлитая из серебра, крона. Дерево, казалось, даже немного светилось в ночи — оно рассеивало вокруг себя нежное, обволакивающее кожу тепло и невероятный чарующий запах. Как будто под крышей Крик-Холла разлилось море — соленое, пахнущее корицей и рассветной осенней влагой, с примесью аромата начинающегося дождя, капающего в огонь, море.

Дерево выросло. Треск затих, ему на смену пришел мягкий звон — это ветер зашевелил белоснежные листья.

— В путь, — прохрипел гоблинский король. — Иарран Ри собирается в путь… Муир ждет… Месть зовет…

Иарран Ри положил руку на ствол дуба, и рука постепенно начала в него врастать; бывший пленник становился его частью…

Виктор глядел на цветущее дерево и на то, как фигура в плаще постепенно сливается с ним. И это было настолько завораживающе, что он уже ничего другого не замечал, не думал ни о чем и ничего не чувствовал. Взгляд его потускнел, зеленые зрачки, словно увянув, стали карими, и одинокая слеза скатилась из уголка глаза.

Виктор Кэндл умер.

…Дверь с грохотом распахнулась и повисла на одной петле. На пороге застыли три женщины. Одна — та, что стояла в центре, — рыжеволосая, в зеленом платье, была разгневана, две другие (высокая и широкая в кости в темно-красном вечернем платье и сухая, тонкая в платье фиолетовом) — решительны.

Корделия Кэндл мгновенно оценила обстановку и стиснула зубы: ее пленник, ради которого она потратила столько сил и времени, сбегал. Проклятый мальчишка его освободил!

Мегана Кэндл сбросила туфли — она не хотела их портить, да и они больше подходили для званого ужина, чем для того, что грозило здесь вскоре разразиться. Хотя…

Рэммора Кэндл и не думала следовать примеру сестры — она просто обожала свои туфли на длинных каблуках и ни за что бы их не сняла, тем более что оба каблука снова были целыми. Ведьма языком передвинула сигарету из правого уголка рта в левый…

Иарран Ри обернулся, и глаза его налились огнем. Он не успел! Кейлех, которая пленила его, пришла помешать ему сбежать! И она привела с собой двух сестер, двух других кейлех!

— Муир, забери меня… — отчаянно прошептал он, уперев лоб в иссеченный трещинами ствол двухсотлетнего дуба. Кончики красных волос погрузились в кору и начали врастать в дерево. — Скорее… забери меня…

Корделия Кэндл с яростью, до неузнаваемости исказившей ее лицо, глядела на беглеца. Собственных детей, распростертых на полу, она не удостоила ни единым взглядом.

— Никуда ты не уйдешь, — прошептала она.

Мегана и Рэммора одновременно прыгнули вперед. Мегана раскрыла сжатые кулаки и швырнула что-то в гоблинского короля. С ее пальцев сорвалось несколько капель воды. На невидимом ветру они понеслись к беглецу, разрастаясь и заостряясь. На половине пути до него капли выросли, удлинились и превратились в тонкие хрустальные иглы.

Иарран Ри даже не обернулся. Ветви белого дуба, нависающие сводами над головами ведьм, резко опустились и со звоном разбили колдовские иглы.

Корделия словно и не собиралась принимать никакого участия в происходящем. Она опустила руку, и из нее вывалился конец длинной желтоватой веревки. Закрыв глаза, она начала завязывать на ней узелки, уделяя отдельное внимание каждому. И хотя видимых изменений ни с комнатой, ни с кем-либо в ней не происходило, средняя сестра Кэндл не зря тратила сейчас столь драгоценное время. Веревка эта представляла собой ведьмовскую лестницу. Каждый узел в ней был своеобразной ступенью — заклятием, которое являлось частью общего, намного более сложного заклятия. Ничего хорошего Железному Королю все это не предвещало. Он это понимал, и страх поднимался в нем волной…

Рэммора тем временем резко обернулась вокруг себя и исчезла в огненной вспышке. В следующее мгновение она оказалась прямо за спиной гоблина и, сомкнув ладони вокруг тлеющего огонька сигареты и щелкнув языком, словно колесиком зажигалки по кремню, развела руки в стороны. Пальцы ведьмы соединили тонкие огненные нити…

Зрачки гоблина превратились в узенькие полоски. Он взмахнул рукой, и живые ветви дуба зашевелились, повинуясь его воле. Они взметнулись и, со свистом разрезав воздух, ударили, будто собранными вместе хвостами плети-кошки.

Рэммора уже опускала свою огненную вязь на соединенную с дубом руку беглеца, намереваясь их разделить, и успела лишь повернуть голову. Ветви ударили ее в живот с силой едущего на полной скорости школьного автобуса, и, словно жертва автомобильной катастрофы, ведьма отлетела в стену.

Младшая сестра Кэндл со всего размаху ударилась о пианино. Раздался совсем немелодичный грохот. Во все стороны полетели щепки и клавиши. Ведьма не шевелилась. Из развороченного вишневого корпуса пианино торчала окровавленная кисть, похожая на шитую руку тряпичной куклы.

Воспользовавшись тем, что беглец отвлекся на сестру, Мегана вдруг… рухнула на пол. И стоило ей лишь коснуться древних досок, как она исчезла, а уже в следующий миг выпала из кроны точно на голову гоблинского короля.

Падая, она вскинула перед собой руки, скрючив, будто в судороге, пальцы. Острые зубцы железной короны были уже прямо под ней, когда в обеих руках старшей сестры Кэндл появились ее вечерние туфли. Штыки, растущие из головы беглеца, миновали ведьму лишь чудом — она извернулась в воздухе, как кошка, размахнулась и ударила гоблина обеими туфлями. Один острый каблук вонзился ему под скулу, а другой прошил соединенную с деревом руку выше латной перчатки.

Иарран Ри закричал. Мегана пробила ему лицо и предплечье насквозь. И все же он изловчился и прямо в воздухе схватил ведьму свободной рукой за запястье. Он крепко сжал латную перчатку, и старшая сестра Кэндл взвыла от боли. Раздался хруст, и из-под закованных в металл пальцев потекла кровь. Железный Король с пронзительным птичьим криком разжал руку и, когда ведьма упала на пол, схватил ее за ключицу. Левая кисть Меганы была перемолота, как в мясорубке.

То же сейчас происходило и с ее плечом. Железные пальцы сдавливали ключицу, ломая все, что было под ними. Ведьма захлебнулась криком и потеряла сознание.

Иарран Ри разжал хватку. В тот же миг сморщенные корни дерева с грохотом и треском вырвались из пола и начали оплетать безвольное тело ведьмы. Сверху к ней потянулись ветви. Белый дуб собрался разорвать Мегану Кэндл.

Корделия будто и не замечала происходящего. Она стояла, закрыв глаза, и все продолжала шептать и завязывать свои узелки.

В комнате вдруг зазвучала музыка. Железный Король повернул голову.

Ожившее пианино играло само по себе. Клавиши, словно листья, подхваченные ветром, взмывали в воздух и вставали на свои места, струны натягивались, щепки врастали в изломанный корпус.

Перед инструментом стояла ведьма в фиолетовом платье и с неизменной сигаретой в зубах. На ее одежде в нескольких местах зияли дыры. Хуже дело обстояло с лицом: оно было все в крови, ведьма сломала нос, а нескольких зубов недоставало. Но больше она явно переживала из-за туфель. Каблук на одной был сломан. Снова!

Иарран Ри ткнул в ведьму рукой, и к младшей сестре Кэндл стремительно потянулись ветви белого дуба. Но тут вдруг раздался натужный треск, и ветви остановились в каком-то футе от безумно улыбающейся Рэмморы Кэндл.

Это ожил древний гардероб. Деревянные, покрытые резными листьями стебли отделились от дверец шкафа и, налившись зеленью, обхватили ветви и корни белого дуба, волоча их к себе. Створки были распахнуты настежь, и петли скрипели, из глубин шкафа начала просачиваться в комнату, перекатываясь через порожек, клубящаяся тьма.

Рэммора вновь проделала свой трюк с сигаретой, и в очередной раз ее пальцы соединили огненные нити. Она шагнула к беглецу, расчищая себе дорогу от пытающихся до нее добраться ветвей и корней, превращая их своей сетью в пепел. Она была уже всего в трех-четырех шагах от Железного Короля, и казалось, ей удастся остановить его…

К этому моменту Иарран Ри соединился с деревом обеими ногами, рукой и кончиками волос. В грубый белый ствол уже врастал его правый бок. Он не мог позволить, чтобы ведьма помешала ему сбежать. Свободной рукой гоблин выхватил из ножен меч и швырнул его в Рэммору.

Младшая сестра Кэндл вскинула перед собой руки, намереваясь защититься, как-то отбить клинок в сторону. И у нее это почти вышло. Она коснулась меча рукой, и тот вдруг распался, рассыпавшись в пыль — в целую тучу ржавой пыли. Ведьма усмехнулась, но пыль и не подумала оседать. Бурое облако, издавая едва различимое жужжание, устремилось к ней.

Рэммора пыталась жечь этот ржавый рой огненными нитями, но крошечные насекомые, составлявшие ранее меч гоблинского короля, были явно невосприимчивы ни к огню, ни к прочим ее чарам.

Ведьма отбивалась от роя уже голыми руками, пытаясь прикрывать лицо, и хотя общая бурая туча вроде бы даже поддавалась, деформируясь с каждым ее взмахом, но единичные песчинки все же опускались на ее запястья.

Мелкие ржавые твари начали впиваться в кожу. Кисти и пальцы ведьмы тут же покрылись язвами — рыжие термиты прогрызали в них дыры. Рэммора поняла, что она уже ничего не сделает, — насекомые просто сожрут ее…

— Корделия! — закричала она. — Помоги! Помоги мне! Ты сделаешь хоть что-нибудь, наконец?!

— Я занята, — прошептала средняя сестра Кэндл скорее себе самой, чем Рэмморе. — Я очень занята, и меня нельзя… нельзя отвлекать.

Ее пальцы продолжали вязать узлы на веревке. Глаза ведьмы были по-прежнему закрыты так, словно она и думать забыла обо всем происходящем вокруг.

— Тебе не остановить меня, проклятая огневолосая кейлех! — закричал Иарран Ри. — Не остановить!

И тут, обернувшись к Корделии, он вдруг увидел то, что пробудило в нем отчаяние и ужас.

О ноги ведьмы терся полосатый кот с повязкой на глазах. Слепой кот огневолосой кейлех…

Железный Король мгновенно все понял, и осознание это стало тем самым рычагом, который и перемкнул его: за один-единственный короткий миг Иарран Ри по-настоящему сошел с ума. В ярости и безумии он впился зубами в собственную нижнюю губу и, сомкнув челюсти, откусил ее.

— Будь ты проклята! — заревел он, и брызги крови вместе со слюной полетели во все стороны. — Будь ты проклята, кровавая кейлех! Будь ты проклята!

Средняя ведьма Кэндл открыла глаза.

— Мне не нравится, когда в этом доме ругаются, — строго сказала Корделия и разжала пальцы.

Веревка беззвучно упала на пол. Ведьмовская лестница превратилась в петлю — оба ее конца были связаны прочнейшим мертвым узлом. В тот же миг, как этот узел сплелся, последнее заклятие дало жизнь всей лестнице, но Иарран Ри понял это не сразу.

Корделия Кэндл ступила в петлю ногой, и в тот же миг Железный Король исчез.

На том месте, где он только что стоял, уже никого не было, но у основания белого дуба, среди его корней, на полу лежала большая прямоугольная картина в вишневой раме. На ней в мельчайших деталях была изображена вся комната: и кровать, и пианино, и гардероб, и дуб, и остатки кокона в углу. И даже два тела, лежащие на развороченном паркете, — неподвижные брат и сестра. Отсутствовали лишь ведьмы. В застывшем масле были тонко переданы цвета и оттенки, свет и тени, текстуры поверхностей. Корделия выбрала перспективу изображения так удачно, что даже без долгого и внимательного всматривания создавалось ощущение глубины и объема. Картина напоминала маленький люк, через который глядишь на настоящую комнату. Единственное отличие между изображением и реальностью заключалось в том, что на картине присутствовал также Железный Король, наполовину вросший в дерево, с отчаянием и ненавистью на лице, с болью в глазах.

Корделия была довольна. Она оглядела комнату. Дерево больше не проявляло никаких признаков противоестественной жизни. Его листья едва шевелились на заползающем внутрь через пролом в стене ветру. Рой ржавых насекомых бурой пылью оседал вокруг все еще отмахивающейся и кричащей Рэмморы. Мегана, уже свободная от корней и ветвей, приходила в себя на полу. Дверцы гардероба медленно закрылись — плющ вновь стал всего лишь фигурной резьбой на них; плавно опустилась крышка пианино.

Виктор и Кристина по-прежнему лежали там, где и все время до этого.

Мегана поднялась на ноги. Ее левая кисть представляла собой жуткое месиво, на плече кровоточила рваная рана, как будто кто-то откусил часть ее ключицы. Рэммора наконец поняла, что все закончилось, и принялась яростно топтать мертвых металлических насекомых, но добилась лишь того, что сломала и второй каблук. Опомнившись лишь через минуту, она подошла к старшей сестре и, привалив Мегану к своему плечу, повела ее к Корделии. Когда ведьмы подошли, она злобно уставилась на петлю, лежащую на полу.

— Сразу видно, что ты не торопилась! — Рэммора быстро пересчитала все «ступени». — Здесь слишком много узелков! Слишком много для того, чтобы просто запереть его в картину!

— Ну, мне ведь еще нужно было позаботиться и о других вещах…

— Каких еще вещах?

— К примеру, я сделала так, чтобы внизу ничего не было слышно. Вы тут сильно пошумели.

— Я не могу поверить! — возмущенно затараторила Рэммора. — Чтобы эти напыщенные гости ничего не узнали… Чтобы всего лишь не допустить раскрытия твоих тайн…

— Ты едва не позволила нам умереть! — с упреком вставила Мегана. — Копалась до последнего!

— Вы ведь знаете, что ведьмовская лестница — это трудоемкое занятие, — пожав плечами, сказала Корделия.

— Да, и в драке не слишком применимое! — скривилась Рэммора. — Спасибо на том, что хоть не побежала на кухню варить какие-нибудь зелья или вовсе не отправилась в любимое кресло с вязанием ждать более подходящего стечения звезд и светил!

— Хватит скулить! — бросила Корделия. — Вы прекрасно знаете, как себе помочь! Этот гоблин нам нужен, не забывайте! Я не для того рисковала, когда ловила его, чтобы потом взять и просто убить!

— Нужно было охранять его получше… — проворчала Рэммора.

— Что ты сказала?

Корделия глянула на сестру с такой злостью, что в этот миг она просто обязана была облысеть. Но та не испугалась. Взгляд средней ведьмы Кэндл встретили ехидная змеиная усмешка и презрение в глазах. Подобного Рэммора еще ни разу себе не позволяла. Нет, может, исподтишка, но не так, в открытую.

— Что делать с ними? — спросила Мегана, указывая на Виктора и Кристину. — В чулан их или закопать?

— В свои комнаты, — отчеканила Корделия.

— Ты думаешь, что… — начала было Рэммора, но Мегана не дала ей договорить.

— Были бы это мои дети, ты бы их разорвала на куски за то, что они сделали!

— Вот и радуйся, что это были не твои дети, — ледяным голосом ответила Корделия.

— Все верно, — сказала вдруг Рэммора. — Кристину ждет инициация, а Виктор…

— Хватит болтать, — оборвала ее Корделия. — Кристину запереть в ее спальне. Придет в себя — будет наказана. А этот… — Она подошла и равнодушно поглядела на белое как полотно лицо мертвого сына. — Не думай, дружок, что тебе так просто позволят сбежать. Смерть — это слишком просто. А я, уж поверь, ни за что тебя не отпущу.

— А что делать с деревом? — спросила Рэммора.

— С деревом? — удивилась Корделия. — Пусть себе растет…

Дождь стучал по крыше старого особняка на холме Ковентли. Молнии били и прорезали черные клубящиеся тучи, словно ножи, вспарывающие подушки. Гроза над небольшим городком, затерянным в сердце графства Эссекс, разыгралась такая, что казалось, вот-вот от города и всех, кто имел глупость оказаться в нем в преддверии Хэллоуина, ничего не останется…

И вдруг, когда очередной громовой раскат прошел где-то в вышине над Холмовым районом Уэлихолна, а очередная молния сверкнула и извернулась хлыстом, все стихло.

Струи дождя зависли над старым особняком, а внутри самого дома застыли огоньки на канделябрах и газовых лампах. Стрелки многочисленных часов, находившихся в этот момент под крышей Крик-Холла, дрогнули и встали.

Тик…

Присутствовавшие в доме люди тоже словно выключились.

В своей комнате у окна застыла старая ведьма Джина Кэндл. Она нащупывала что-то у себя на затылке, и со стороны могло показаться, будто старуха просто поправляет волосы, но это было не так… далеко не так. В тот миг, как время остановилось, она безразлично глядела на стоявший неподалеку от гаража ржавый грузовичок, кузов которого был доверху наполнен тыквами…

У ворот гаража стоял Томми Кэндл, с ненавистью во взгляде смотревший на старого беззубого фермера, который и привез описанную выше очередную партию тыкв. В тот миг, как время остановилось, мальчик пытался натянуть на руки громадные садовые рукавицы…

Заставивший племянника заниматься тыквами Джозеф Кэндл, как обычно в последние дни, был в библиотеке. Он замер у окна, положив руку на плечо своей дочери Мими, которая взирала на него расширенными от ужаса и непонимания глазами. В тот миг, как время остановилось, он как раз рассказывал ей, что принял решение отдать ее на воспитание мистеру Греггсону…

Брат-близнец Мими, Сирил Кэндл, в это время лежал у камина в гостиной, раскинув руки в стороны. Рядом валялся заколдованный бокал, из которого растеклось по полу бесконечное рубиновое вино. В тот миг, как время остановилось, вино, которое Сирил самозабвенно поглощал весь вечер, окончательно победило его, и он забылся во сне…

Его невеста тем временем была в их комнате — стояла в темном углу, повернувшись лицом к стене. Она была наказана: жених часто ее наказывал. В тот миг, как время остановилось, она, как и до того, безучастно глядела на темные обои перед собой…

Бывший возлюбленный Саши, окровавленный и бездыханный Виктор Кэндл, лежал в своей комнате на кровати, уперев пустой поблекший взгляд в потолок. В тот миг, как время остановилось, он, как и десять минут назад, был мертв…

Его ледяную белоснежную руку сжимала Мегана Кэндл. Она сидела на краешке кровати Виктора и глядела на него, не в силах моргнуть. На ее лице застыли слезы. В тот миг, как время остановилось, она прижимала мертвую руку племянника к губам и плакала, чувствуя, что сердце ее вот-вот разорвется на куски, и ведьму совершенно не волновало, увидит ли ее кто-то из сестер…

Младшая сестра Меганы, Рэммора Кэндл, сейчас находилась в коридоре. Она замерла, делая шаг. В одной руке у нее была зажата сигарета, в другой — нога племянницы, Кристины Кэндл, которая по-прежнему была без сознания и которую заботливая тетушка волочила по полу в ее комнату. В тот миг, как время остановилось, Рэммора как раз сообщала племяннице, что лучше бы на месте той была Марго: с малявкой бы она, мол, управилась в два счета, не то что с тяжеленной Кристиной, у которой еще и нос постоянно цепляется за края старых паркетин…

Другая племянница Рэмморы, Марго, в этот момент была не где-нибудь, а в комнате самой Селен Палмер. Старуха спала в своей кровати, натянув на глаза бархатную маску. Весь ее вид выражал сущую безмятежность — еще бы, ведь она сегодня довела до сердечного приступа не меньше трех человек! А еще она приняла парочку коробок снотворного и опустошила фляжку джина. Старуха чувствовала себя в безопасности, ведь заперла дверь на восемьдесят восемь замков (да, в ее двери было именно столько замков, и ни замком меньше). Вот только мадам Палмер не знала, что кое для кого все эти замки преградой не являются. В тот миг, как время остановилось, Марго Кэндл, маленькая семилетняя девочка в одной ночной рубашке, забралась на грудь спящей гостье и принялась облизывать ее покрытое толстым слоем пудры лицо, как какая-то кошка… ну, или кот…

Семейный кот Кэндлов, Коннелли, сейчас был на чердаке — сидел напротив затянутого полотнищем зеркала. Он следил за тем, чтобы Гарри Кэндл, которого он всегда презирал, даже и думать не смел о том, чтобы выбраться на волю… В тот миг, как время остановилось, он проскользнул прямо сквозь запертую дверь, отправленный сюда своей любимой хозяйкой, которая… которая…

Корделия Кэндл спустилась по лестнице и оказалась в холле. На миг замерев у ее основания, она прислушалась: тихо… так невероятно, оглушающе тихо! Никто не ссорится, никто не смеется, никто не сопит, не пыхтит, не фыркает, не топает своими треклятыми ногами по чистому полу! Никто ни с кем не разговаривает и даже ни о чем не думает! Миг спокойствия, миг тишины… Это ведь все, что, по сути, нужно самой обычной уставшей женщине. Просто чтобы никто ничего не делал, ни о чем не спрашивал, не дергал по пустякам, не переворачивал кверху дном всего минуту назад возвращенный в нормальное положение дом! Какой-то миг! Один лишь миг не быть мамой, сестрой, женой и дочерью, кухаркой и уборщицей, ведьмой и заговорщицей. Всего миг для того, чтобы просто побыть… собой…

Корделия Кэндл зажмурилась от удовольствия, по-кошачьи потянулась, повела из стороны в сторону шеей и сделала то, чего не позволяла себе многие годы. Она вдохнула — широко, всей грудью. А затем выдохнула.

Ее вздох облегчения прокатился по всему дому… Вот только никто его не услышал, потому что все до сих пор пребывали там же, где и замерли, вместе со своими недосказанными словами и недодуманными мыслями…

Корделия Кэндл постояла немного, подумала о разном, а потом снова вздохнула, на этот раз с сожалением, и проворчала:

— Ну ладно, хватит.

А затем щелкнула пальцами.

В тот же миг дождь на улице продолжил лить, раздался гром и сверкнула молния. Дом ожил.

…так, тик-так. Снова пошли часы, а все (или, вернее, почти все), кто в доме находился, вернулись к прерванным делам, даже не заметив того, что время останавливалось.

Ну а тот единственный, кто все заметил, мотнул головой и поморщился. Он почувствовал, как дрогнуло время, с такой же легкостью, как кувшинка чувствует рябь на поверхности пруда, на котором растет. Если кувшинки вообще могут что-то чувствовать.

Мистер Эвер Ив был в этом не уверен, так как лично не имел удовольствия свести знакомство ни с одной кувшинкой. Зато он давно свел знакомство с подлостью и коварством. И сейчас то, что с ним сделали, как раз-таки и отдавало упомянутыми подлостью и коварством, как дохлые свиньи воняют… дохлыми свиньями.

К слову, о дохлых свиньях мистер Ив подумал не случайно, ведь то, что ему подложили, несомненно, было самой дохлой и самой свинотной из всех возможных дохлых свиней.

— Та-ак, — протянул мистер Эвер Ив, ежась от внезапно охватившего его холода.

Он был один в пустом доме, который буквально тонул в каких-то бумажках. Бумажки эти носились повсюду, подхваченные ветром, громоздились кучами по углам да под стенами, сыпались с потолка, летали по коридорам. Мистер Ив поймал одну из них, перевернул ее и отметил, что это не просто «бумажка», а листок отрывного календаря. Стоявшая на нем дата его обеспокоила. Он схватил еще один листок, а затем еще и еще один. На всех стояла та же дата…

— Что-то не нравится мне все это, — проворчал мистер Эвер Ив, уже по колено бредя в заполонивших дом маленьких прямоугольных листках. — Шутка, конечно, выдалась смешной, но пора и честь знать. Посмеялись — и хватит. Какое там у нас уже октября на календаре? Да-да, скоро Хэллоуин. А у меня еще столько важных дел! Срочных, неотложных, ужасно-прекрасных дел! Кажется, пришло время будить этого соню…