ГЛАВА 20. Лекса

Я сама не понимала, что делаю. Смотрела на пластмассовую куклу Сашу, сидящую на тумбочке, и пальцы медленно, аккуратно вскрывали фольгу на упаковках снотворного и антидепрессантов, выкладывая их в ряд на матовом белом умывальнике.

Одна за другой, красиво и ровненько. "Колеса", которые мне прописали после пребывания в психушке и которые я так ни разу и не принимала с тех пор. Умирать всегда страшно, наверное. Мне тоже было сейчас очень страшно. Только жить намного страшнее и невыносимее. Я не смогу. И дело даже не в пресловутом смысле, о котором столько всего сказано. Скорее, я понимала, что смерть не настолько утопична, как моя жизнь. Ненависть к отцу и панический ежесекундный страх за жизнь Андрея и его членов его семьи разрушили меня до основания. Я каждую секунду боялась, что отец сообщит мне еще о чьей-то смерти. По ночам я видела окровавленные тела детей или ко мне тянули руки мертвецы и хватали за ноги, пытаясь утянуть под землю и разорвать на части. Они открывали рты и шипели, что это мой отец их всех убил. Говорят, человек не может жить под грузом своих преступлений, но Ахмед Нармузинов чувствовал себя превосходно, а сломалась именно я. Меня раздавило осознанием, что я его плоть и кровь. Никто и ничто это не изменит. Я себя презирала за это так же сильно, как и его.

Ведь он и свою дочь убил, чудовище проклятое. Я думаю что, когда меня не станет, это не причинит ему боли, а вызовет искренний приступ ярости, потому что я нарушила его планы. Но мне хотелось уйти из жизни не поэтому. Здесь не было ни малейшего желания сделать кому-то назло. Я просто боялась жить дальше. Боялась, что из-за меня будут умирать другие люди. Что эта кровавая бойня никогда не закончится, а я не хочу нести на себе этот страшный крест — быть виновной, быть дочерью твари и психопата.

В дверь комнаты постучались. Я приподняла голову, не видя ничего затуманенными от слез глазами.

— Лекса, открой. Это я. Саид. Впусти меня, девочка. Поговорить хочу.

Я смотрела на таблетки и убеждала себя, что ничего не почувствую, просто усну и не проснусь. А может быть, я там увижу свою маму. Должен же быть где-нибудь хотя бы кто-то, кто любит меня по — настоящему только потому, что я есть, и я — это я. Как же часто я придумывала себе образ мамы и любовь ко мне. Рисовала ее в голове с такими же светлыми волосами, как у меня, и с нежными глазами. У нее были красивые руки с аккуратными ногтями, и они гладили мои волосы, они держали тонкую иголку и вышивали буквы, они прикасались ко мне в моих снах. Мамины руки. Если бы она была жива… я бы нашла ее, и мы бы убежали далеко-далеко. Только я и она. Но он убил ее, а меня отобрал… Хотя я была уверена, что отец сделал наоборот. Сначала отобрал, а потом… потом он долго и мучительно убивал ее, наслаждаясь агонией от ее расставания со мной.

Я знала, что она любила меня… я это чувствовала и видела в каждом стежке вышитых на кукле букв моего имени.

Саид продолжал стучаться в дверь, но мне не хотелось с ним говорить, как и ни с кем из моей семьи. Я набрала в стакан воды из-под крана и поставила его рядом с таблетками и куклой. Потом подумала о том, что надо все же открыть Саиду и поговорить с ним, иначе он может помешать мне, например, выломать дверь и спасти меня, а я бы этого не хотела.

Пощипала бледные щеки и вышла из ванной, плотно прикрыв за собой дверь, открыла дяде и встретилась с его блестящими и расширенными в тревоге темными глазами.

— Почему так долго не открывала?

— Если это ОН тебя послал, можешь сказать ему, что у меня все хорошо.

— Нет. Не посылал. Я пришел поговорить с тобой.

— О чем?

Я все еще не пускала его к себе. Не дай Бог, в ванную зайдет.

— Например, о твоей свадьбе.

— А что о ней говорить? — пожала плечами. — И так все ясно. Он пристально смотрел мне в глаза, а я ему, стараясь выглядеть совершенно бесстрастно и спокойной, хотя пальцы слегка подрагивали.

— Ну раз не хочешь впускать меня, может, выйдешь ко мне?

Посидим, как когда-то? Чаю попьем и поговорим, а?

Нет, он не уйдет, я слишком хорошо его знала. Саид похож с отцом, но все же они разные. Только я не знала, кто из них страшнее. Иногда я боялась и дядю тоже. Он хоть и казался мягче и спокойнее, но иногда внушал мне странное ощущение, что я вижу лишь то, что мне хотят показать. И у меня были все основания думать именно так. Когда-то, перед тем, как все мы узнали о гибели дяди Камрана, Саид гостил у нас как обычно, и я уснула в гостиной у включенного телевизора, а ему позвонили, он вышел на веранду, чтобы не разбудить меня. Не знаю, почему, но я проснулась и пошла следом за ним. Я уже подростком была. Все понимала и запоминала.

"— Я знаю. Нет. Я не стану мешать. Я предупреждал, что эта затея с перевозками дури закончатся резней. Значит, на то воля Аллаха. Я похоронил брата уже давно. Когда он отраву к нам в дом принес и Ахмеду дал попробовать. Камран семью за бабки неверных продал. Не брат он мне. Будем считать, что это правосудие. Пусть Царев приводит приговор в исполнение". Я видела, как Саид обернулся и заметил меня через стекло веранды с куклой Сашей в руках. Я с ней не расставалась никогда, даже на своих гастролях. Он ласково улыбнулся и прикрыл дверь. Я тогда все поняла после того, как про смерть дяди Камрана узнали и на похороны вся семья съехалась… Я только одного понять не могла, почему Саид так поступил. В день похорон Камрана, когда гости разъехались, Саид пришел ко мне в комнату и сел у моей постели. Он часто это делал, в отличие от моего отца, который вообще редко вспоминал, что у него есть ребенок, пока я была маленькая.

— Пришел рассказать мне сказку, Саид, как когда-то?

Он отрицательно качнул головой и прикрыл меня одеялом — Сегодня был скорбный день, сказки остались в прошлом… Я расскажу тебе притчу, хочешь?

— Про кого?

Раньше я любила его слушать и засыпать под красивый спокойный голос, который меня всегда успокаивал.

— Про волков. Ты ведь их любишь, Лекса?

— Люблю. Расскажи.

Саид улыбнулся. У него была очень открытая улыбка, невероятно похожая на улыбку отца, но у Саида улыбались не только губы, но и глаза. Хотя тоже не всегда.

— Когда-то в степях жила целая стая волков. Они были дружными, смелыми, любили друг друга. Их вожак Асад долгие годы выбирал для своих собратьев лучшие места для охоты. Но пришла зима, очень голодная и холодная. Лютая. Намного страшнее всех других зим, и волки начали голодать. Однажды самый старший сын вожака стаи — Джамаль — сказал, что знает, где добыть вкусную еду и стая больше не будет тратить время и силы на охоту за мелкой дичью, которую было так трудно найти и которой никто не наедался. Он предложил пробраться в деревню к людям и красть еду прямо из загонов и из курятников. Но между людьми и волками было заключено перемирие, да и люди испокон веков были сильнее волков. Объявлять им войну на их территории было сущим безумием. На совете стаи Джамаля высмеяли. А тот разозлился и заявил отцу, что сможет сам охотиться и кормить своих собратьев не хуже, чем вожак стаи.

Асад был мудрым правителем, он позволил старшему сыну показать свою силу и отпустил охотиться самого. Джамаль вернулся из деревни с подпаленной шерстью и перебитой лапой. Вернулся ни с чем, и над ним посмеялись. Ведь его обманул человек. Вожак стаи пристыдил старшего сына и послал на охоту своих младших детей во главе с Рахманом — вторым сыном. Они вернулись с несколькими утками в зубах. Отец похвалил сына и сказал, что он достоин занять его место, когда вожак умрет или погибнет. Все забыли о происшествии с Джамалем, а спустя время один из братьев заболел, а за ним и второй. Никто не мог понять, что с волчатами-подростками. Они теряли след, возвращались с охоты без добычи, а потом двое из них вообще слегли и больше не вставали, не пили и не ели.

— Они умерли?

— Дослушай притчу, Лекса, разве тебе интересно узнать все прямо сейчас?

— Мне жалко волчат.

— Я понимаю. Ведь ты у меня очень ласковая и добрая девочка. Конечно, тебе их жалко. За младшими волчатами присматривал Джамаль. Он приносил для них цыплят из деревни, когда вся стая уходила на охоту. Им становилось все хуже и хуже, а отец хвалил Джамаля и говорил, что теперь у него умный только старший сын, второй неумеха, а младшие и вовсе скоро умрут. И однажды Рахман проследил, откуда тот достает еду для малышей. Оказалось, что он пробирался в деревню, кормил дичь ядовитыми ягодами, и когда люди выкидывали мертвые туши, он нес их в стаю и скармливал волчатам. Рахман не выдал Джамаля отцу, просто однажды, когда тот снова понес в деревню ядовитые ягоды, на него напали люди, они загоняли Джамаля собаками и поймали его в капкан. Рахман мог привести помощь, но не стал этого делать, и люди убили старшего брата. Волчата перестали болеть, Асад оплакал и с почестями похоронил любимого сына.

— Джамаль — это Камран, а Рахман — это ты?

Саид рассмеялся.

— Конечно же нет. Это всего лишь притча, милая. И в ней говорится, что даже в самой дружной семье может найтись предатель, готовый ее разрушить. Камрана убил наш враг, и он поплатится за смерть моего брата и твоего дяди собственной жизнью. А теперь спи, милая.

Но спустя время мне начало казаться, что Саид тогда говорил именно о том, о чем я подумала, и никак иначе. И именно он не спас тогда Камрана от некоего Царева, потому что Кам предал нашу семью. И в этот момент мне и было страшно — как они поступят, если семью предам я?

Когда мы сели за маленький стол на веранде и нам принесли чай, я спросила у Саида:

— Какую притчу ты расскажешь мне на этот раз, дядя? Ты ведь за этим меня позвал? Наверное, притчу о том, как волчицу хотели выдать замуж за обезьяну?

Саид расхохотался. Он смеялся долго и взахлеб, а потом так же резко перестал смеяться и внимательно посмотрел мне в глаза:

— Скорее о том, как волчица вообразила, что сможет стать птицей. Спать, как птица. Есть, жить и даже летать, как птица. Она забралась на дерево в воронье гнездо, а пока она спала, вороны выклевали ей глаза и сбросили ее вниз, и волчица, сломав себе хребет, умерла.

По мере того, как он говорил, я выпрямляла спину, и когда замолчал, резко отодвинула от себя чашку с чаем, расплескав ее содержимое на стол.

— А что, если ты ошибаешься, и никто из них никогда меня не тронет? Ты допускал такую мысль?

— Тебе бы очень хотелось так думать. Но на самом деле ты все же осталась без глаз. Ослепла. Именно поэтому ты сейчас в такой ситуации.

Я сильнее сжала ручку чашки.

— Если бы вы не мешали…

— Если бы мы не мешали, тебе бы не только выклевали глаза, а еще и сожрали твое мясо и сердце.

— Вы решили отдать меня этому ублюдку, чтобы потешить свое эго и не уступить врагам? И не говори мне, что вы решили меня спасти. Может, лучше быть с выклеванными глазами и вырванным сердцем, чем погребенной заживо в вашей могиле со всеми мертвецами, которые на вашей совести. — А ты считаешь, что на совести Андрея Воронова нет мертвецов? Они убили нашу мать, Лекса. Твоих дядей. Это враги.

— А вы убили женщину и приказали насиловать ребенка. Вы убили их отца. Вы стреляли в невинную девушку и младенца. Я все знаю. Не считай меня идиоткой.

В этот момент зазвонил сотовый Саида, и он, бросив взгляд на экран, встал из-за стола и отошел к окну, а я посмотрела на включенный телевизор и увеличила звук, чтобы успокоится. После слов Саида о бабушке и о дядях меня начало морозить. Вспыхнуло понимание, насколько мы с ним враги. Кровные и лютые. И никогда этот гордиев узел не разрубить. Медленно выдохнула и посмотрела на экран телевизора снова — там показывали рекламу. Я равнодушно смотрела на молодую девушку в легком цветном платье, танцующую с парнем под летним дождем, потом стоящую на коленях в туалете в приступе тошноты и бегущую в аптеку, где аптекарь протягивает ей какую-то коробочку, а через время на экране девушка с округлившимся животом улыбается, и ее парень обнимает ее со счастливой улыбкой. И рекламная надпись о надежности экспресс-теста на беременность какой-то новой немецкой компании. Я сама не поняла, что со мной произошло в этот момент, и я выпрямилась в кресле, глядя застывшим взглядом на экран. Я почувствовала, как усиливается мое сердцебиение и начинает зашкаливать пульс. Перед глазами девушка из рекламы, листающая календарь и стоящая на коленях у унитаза, а потом я сама в такой же позе почти каждое утро. Я вскочила с кресла как раз, когда вернулся Саид.

— Что такое?

— Мне надо в аптеку или в магазин.

— Тебе плохо?

— Да. У меня болит живот. Это наше, женское. Отвези меня, пожалуйста. Сейчас.

Саид вопросов больше не задавал. Есть темы-табу, и это одна из них для мужчин из нашей семьи. Отвез в аптеку, где я набрала вот этих экспресс-тестов из рекламы. Пока дядя что-то говорил мне в машине, я его не слышала. Я снова и снова прокручивала в голове, как и давно меня начало вот так тошнить и лихорадочно вспоминала, когда в последний раз пользовалась средствами женской гигиены. Мне показалось, что это было очень и очень давно. Еще до больницы и до поездки в турне. Но ведь этого не могло быть, и мы… И мы не всегда. Совсем не всегда. Андрей не спрашивал у меня, а я… я почему-то даже не думала об этом.

— Ты меня слышишь?

Вскинула голову, глядя на дядю непонимающим взглядом.

— Прости. Нет, я не слышала.

— Я сказал, что мне не нравится, как ты выглядишь. Ты слишком бледная и испуганная. Что-то случилось, пока я вышел ответить на звонок? Тебе кто-то что-то сказал?

— Нет. Я просто… просто живот разболелся.

— Когда ты была маленькой, ты никогда мне не врала.

Я усмехнулась.

— Но вы все врали мне. И ты, и отец. У меня нет ни одной причины доверять вам. Глядя на отца, я вообще сомневаюсь, что вы волки, скорее шакалы. Вы ничем не лучше Андрея.

— Лучше, Лекса. Мы лучше тем, что мы — твоя семья. — Даже в самой дружной семье может найтись предатель, готовый ее разрушить.

Дядя демонстративно включил приемник и сделал громче новости. А я отвернулась к окну. Я мечтала только об одном — скорее оказаться дома.

"Сегодня утром было обнаружено тело Анастасии Гриневой, полковника юстиции, заместителя руководителя Главного следственного управления Ее нашли повешенной в собственной квартире. По предварительному заключению следствия, женщина покончила жизнь самоубийством после того, как ее уволили из органов из-за обвинений в коррупции…"

Настя… Настя… а ведь они говорят про любовницу Андрея. Я не верила, что она покончила собой. Кто-то убрал важную помощницу и приближенную Графа. А значит, этот кто-то мог так же поступить и с самим Вороновым. Опять стало тяжело дышать и затошнило. Я глотала кисло-соленую слюну и молила Бога, чтобы мы скорее приехали домой, потому что у меня начался приступ недомогания, и комок из желудка поднимался все выше и выше, а перед глазами плясали разноцветные точки.

Когда Саид остановил машину, я выскочила из нее и бросилась к себе в комнату, заперла дверь и опять закрылась в ванной. Лихорадочно перечитала инструкции теста несколько раз… а потом, застыв и покрываясь мурашками, всматривалась в окошко результата. Я зажмурилась и открыла глаза снова, а потом опять зажмурилась. Но вторая красная полоска никуда не исчезла. Она была такая же жирная, как и первая. Я сделала еще один, и еще. Потом снова перечитала инструкцию. Вместе с паническим ужасом меня наполняло какое-то странное чувство… оно было непередаваемо сумасшедшим, и от него дух захватывало и заполняло абсурдной и неуместной радостью. Я смела все таблетки в мусорку и внимательно смотрела на свое отражение. Задрала майку вверх и прижала ладони к животу. Плоский, как и всегда. На секунду прошибло холодным потом — я ведь могла сегодня убить нас обоих… себя и его ребенка. И что мне теперь делать? Рука потянулась к сотовому, и я тут же ее одернула — нельзя со своего. И взгляд поплыл, как калейдоскопом перед глазами его руки на моем теле, его губы на моих губах и его плоть в моей плоти… бешеная страсть в примерочной… одержимый секс в номерах гостиниц, в машине и везде, где можно было незаметно уединиться во время моего турне, и снова захватило дух. Боже-е-е, во мне ребенок Андрея. Это какое-то сумасшествие. Если отец узнает…

В дверь опять постучали, и я быстро дрожащими руками спрятала коробки экспресс-теста и фольгу от таблеток в ящик под ванной. Когда открыла, то увидела Баширу с неизменным ледяным взглядом с застывшей в зрачках ненавистью, которую ей было довольно трудно скрыть после того, как я подсыпала ей слабительного в чай, и она несколько часов сидела в туалете, когда я уезжала на примерку платья. Я слышала, что после этого отец наорал на нее и пригрозил уволить. Теперь сука будет стараться выслужиться по полной.

— Мне велено ночевать у вас в комнате.

— Ночуй под дверью. Я тебя к себе не пущу. Ты мешаешь мне спать.

— Ваш отец уже вернулся из поездки, ему не понравится, что вы мешаете мне выполнять свою работу, — она продолжала стоять за дверью, а я со стоном зарылась пальцами в волосы. Как вернулся? Разве он не должен был отсутствовать несколько дней?

— Мне плевать. Я не пущу тебя в свою комнату. Убирайся. Прислонилась спиной к двери и закрыла глаза, лихорадочно думая о том, как мне быть теперь, стараясь унять паническую дрожь во всем теле. Еще боясь думать о том, что узнала. Иначе можно сойти с ума окончательно. Вернулась в ванную и заметила несколько таблеток на полу. Машинально подобрала их все и бросила в унитаз.

А что я обрадовалась? Что меняет моя беременность? Кто даст мне родить? Отец? Да он если узнает, вырежет из меня этого ребенка лично или похоронит меня вместе с ним живьем. А Андрей? Разве он обрадуется? Зачем ему еще один ребенок, тем более от дочери врага и после того, что я ему наговорила. Как же я ненавидела этот момент, когда плевала ему в лицо самую отвратительную и грязную ложь в свой жизни, а он… он поверил. Наверное, и я бы поверила в такое. Щеку начало покалывать, и я дотронулась до нее кончиками пальцев, вспоминая, как Андрей ударил перед тем, как уйти из той примерочной от меня навсегда. Из глаз невольно покатились слезы. Бить словами того, кого любишь, намного больнее, чем принять от него физическую боль. А я била туда, где не было защиты, в то место, которое он открыл для меня… доверяя мне. Я била прямо в сердце, а мое собственное истекало кровью. Снова приложила руки к низу живота. Может, лучше было сделать то, что я хотела? И сейчас это еще логичнее… и… А потом оглушительное "нет", и кулаками по зеркалу. НЕТ. Я так легко не сдамся. Отец не уничтожит меня так же быстро, как и всех остальных, кто пошел против него. Меня и… о, Господи, и моего ребенка. У меня в голове словно что-то переключилось. Желание умереть вдруг сменилось на маниакальное — жить. Назло. Всем и всему. Я должна что-то придумать. Бежать от них от всех. И тут же расхохоталась, глядя на свое отражение в зеркале — бежать куда? Да меня найдут через две секунды, у меня даже денег нет и документов.

А потом ослепительной молнией в голове — я должна обо всем сказать Андрею. Он что-то придумает. Он заберет меня. Да, заберет. Я ведь должна ему сказать… должна. Это НАШ ребенок. Я все скажу ему, скажу, что лгала, скажу, что люблю его. Только как мне ему позвонить? Мой сотовый отслеживают, мой компьютер тоже. А если… если взять сотовый Саида? У него два смартфона. Один по работе и второй личный. Вряд ли кто-то отслеживает его звонки, даже отец не посмел бы. Если они сейчас в кабинете, то сотовый дяди остался в его комнате. Я могу стащить его ненадолго и позвонить Андрею.

Я тихо открыла дверь своей комнаты, стараясь не шуметь, выглянула в коридор — на диване напротив спальни спала Башира. Черная змея. Свернулась ядовитой тварью, чтобы укусить, едва я выйду отсюда. Неслышно ступая, я спустилась по лестнице вниз к кабинету. Проскочила мимо неплотно прикрытой двери, направляясь в правое крыло дома, где находились комнаты для гостей. Оглянулась несколько раз назад, прислушиваясь, не идет ли кто-то за мной. Спальня Саида была незапертой. В этом доме никто и никогда не запирал дверь. Такова была традиция и в доме Зухры, где я провела почти все свое детство. Если запирать двери в своем собственном доме, тогда можно вообще пустить пулю себе в лоб. Дом — это наша крепость. Так она говорила… и все же погибла в собственном доме. Сотовый дяди лежал на самом видном месте — на столе. Я нажала на кнопку внизу и наткнулась на блокировку экрана. Наверное, это странно, но я, не задумываясь, ввела дату своего рождения, и блокировка снялась. Да… все же не зря мне казалось, что Саид любит меня больше, чем собственный отец. Сотовый Ахмеда Нармузинова я открыть не смогла. Что за слово или цифры он прятал в блокировке, я так и не узнала. Но ни ко мне, ни к нашей семье они не имели никакого отношения. Я бы не удивилась, если бы это была дата производства его любимого авто или коньяка. По памяти набрала номер Андрея… и затаилась, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам. Сработал автоответчик. Я набирала снова и снова. А потом все же решилась и оставила сообщение на автоответчике.

— Мне нужно срочно поговорить. Найди, как это сделать… мне больше некого просить. Забери меня, Андрей, иначе я умру здесь. Он убьет, если узнает… если узнает, что я ношу твоего ребенка.

Отключила звонок. Стерла в исходящих и вернула сотовый дяди на место. Руки так дрожали, что я несколько раз чуть не выронила аппарат. Вышла из комнаты, так же тихо пошла мимо кабинета обратно и вдруг остановилась, услышав слова отца:

— Сегодня. Этот ублюдок сдохнет сегодня.

Застыла на месте, чувствуя, как перестает биться сердце и немеют кончики пальцев.

— Или он или я, Саид. Все. Хватит. Я все продумал.

— Это не должен быть ты, Ахмед. Не сейчас, когда ты и так засветился. Поутихни немного. Особенно перед свадьбой Лексы. Хватит крови.

— А это и не буду я. У нашего Графа, оказывается, есть враги пострашнее меня. Он нарвался со своими идиотскими принципами. Перешел дорогу серьезным людям. Так что я всего лишь буду наблюдателем… ну и я кое-что сделал сам знаешь для кого, чтобы он помог мне избавиться от зарвавшегося ублюдка именно сейчас.

— И что ты сделал?

— Обещал ему компанию Царева отдать, когда начнется большая дележка после смерти Графа. А его ущербного брата мы подвинем следом за ним.

— Зверь страшен в гневе, Ахмед. Он будет мстить. Он невменяемый. Их нужно одним выстрелом убирать, сразу. Чтоб не было времени отдышаться…

— Зверь уже и не зверь вовсе, а так — одно название, я ему нанес такие раны, от которых он не скоро оправится. У меня все под контролем, Саид.

— Когда-то я то же самое слышал от Камрана.

— Камран дурак. Цареву поверил. А я не дурак, брат. Я никому не верю.

— И когда он его уберет?

— Включай новости, Саид, скоро мы все услышим и увидим.

Это будет охренительный подарок на свадьбу моей дочери. Сегодня Андрея Воронова снимет снайпер прямо в здании, где находится его офис. Пошел обратный отсчет.

Я бы, наверное, закричала, если бы не онемела и не застыла всем телом, превратившимся в глыбу льда, который мгновенно потек по венам. Не вдохнуть и не выдохнуть. Сама не знаю, как вернулась к себе в комнату, как схватила ножницы и, приставив к горлу Баширы, втянула ее в свою спальню. Через несколько минут я выходила из здания в ее хиджабе поверх одежды и садилась в ее машину. Меня никто не остановил. Мужчины шарахались от этой женщины. Я слышала, как кто-то из слуг рассказывал, что она раньше жила на закрытом полигоне, где готовили террористок-смертниц. Она за ними присматривала. Я не знаю, правда это или вымысел, но я могла поверить, что, скорее всего, правда. Трусливая сука только выглядела устрашающе, но, когда я замахнулась на не ножницами, как миленькая разделась и сама связала себе ноги, а потом дала связать руки и заткнуть рот кляпом.

Я гнала машину на полной скорости. После того, что сказал отец, меня накрыло паническим ужасом. Диким страхом, что он сказал правду. Я должна предупредить Андрея. Я ведь успею. Иначе и быть не может. Я должна успеть. Ни одной мысли в голове — какая-то дикая пустота и отчаянное желание его увидеть. Просто броситься к нему в объятия, и пусть весь мир взорвется к дьяволу. Я так устала бояться. Да и смысла уже нет… отец будет пытаться убить Андрея вне зависимости от того, рядом я или нет. Не знаю, как я раньше этого не понимала.

Уже подъезжая к зданию, я попала в страшную пробку. Несколько раз попыталась набрать номер Андрея, но у него постоянно срабатывал автоответчик. По радио играла раздражающая нервы попса. Я сигналила машинам впереди и оглядывалась назад. До здания, в котором находился офис Андрея, оставался всего лишь один квартал. Я хотела выключить радио, и в этот момент музыка смолкла послышался голос ведущей канала:

— Мы вынуждены прервать вечернюю программу для экстренного выпуска новостей. Только что возле здания бизнес-центра в самом центре нашего города был слышен выстрел. По предварительным данным, это было покушение на известного политика и олигарха Воронова Андрея Савельевича. Наш внештатный сотрудник сообщил, что Воронов убит выстрелом в голову и…

Я ее уже не слышала, я выскочила из машины и помчалась вдоль улицы к зданию, чувствуя, как задыхаюсь, как бешено бьется мое сердце, разрывая грудную клетку. Я еще не поняла… я еще не разобрала ни одного слова. Они даже не звучали в моей голове, потому что я не хотела их слышать. Я бежала вперед, и в голове играла музыка, она набирала силы, и звук становился все громче и громче, пока не разорвал мне мозг на осколки, когда я увидела несколько машин со знакомыми номерами и оцепление полиции…

— Он выходил из здания… Кошмар какой. Я видел, как у него дырка между глаз появилась. — послышался мужской голос.

— О, Боже.

— Вот так эти богатые… сами не знают, откуда прилетит. Все это кара небесная.

— Воронов был хорошим человеком.

— Все они хорошие в кавычках. В хороших из снайперских винтовок не стреляют.

Нет. Не-е-е-ет. Они не о нем говорят. Этого не может быть.

Не може-е-е-ет. Я бы почувствовала. Я бы вот здесь… вот здесь — поднесла руку к груди и сжала ворот блузы, ощутила, что его нет. Сжимаю пальцы, а внутри боль зверская растекается такая, что вдохнуть не могу. Я лихорадочно оглядывалась по сторонам, шумно пытаясь втянуть воздух, со свистом и всхлипами, стараясь пробиться сквозь толпу к выходу из здания, пока не увидела носилки, накрытые белой простыней, пропитавшиеся кровью, чувствуя, как медленно открывается рот для крика… и я не знаю, кричу или нет… наверное, да, потому что на меня оборачиваются люди, полицейские пытаются удержать, а я вырываюсь и кричу его имя… громко… так громко, что мне кажется, у меня в горле лопаются связки. И все так медленно. Так ужасно медленно.

Кроме крика моего тишина везде. Или я вдруг оглохла. Люди смотрят на меня… а меня уже нет среди них. Среди этой толпы. Я застывшим взглядом смотрю, как носилки с телом Андрея погружают в карету скорой помощи, и она быстро уезжает, а я оседаю на асфальт.