ГЛАВА 21. Лекса

У отчаяния особый вкус… невесомого хруста осколков стекла на зубах, когда все, из чего состоял смысл тебя самого, раздавлен в крошки и режет тебе язык, небо, горло, когда ты глотаешь сгусток боли, чтобы закричать, но кричать не получается. А так хочется проснуться. Распахнуть глаза и понять, что кошмар остался где-то во мраке параллельной вселенной и случился не с тобой, а с твоим двойником. А вместо этого сплевываешь кровь из изрезанного крошками стекла рта и, шатаясь, стоишь на четвереньках на полу, потому что встать нет сил. Ты в самом эпицентре кошмара и задыхаешься от боли.

Я умоляла меня выпустить. Я кричала и билась в стены комнаты, я металась в ней, как раненый зверек в тесной клетке, выла и скулила, ломала ногти о двери, орала на весь дом, чтобы меня выпустили, чтобы позволили проститься с НИМ. Но с того момента, как охрана отца нашла меня у здания офиса и затолкала в машину, со мной никто не разговаривал. Меня привезли домой и заперли в комнате. Никто из слуг со мной не общался, мне приносили еду и тут же уходили, проворачивая ключ в двери. Сотовый отобрали, как и компьютер. Я знала, что отцу хотелось бы снова на мне места живого не оставить, но у нас Саид, и он не даст меня бить. Но я понимала, что как только Ахмед поймет, что я беременна — он забьет до смерти. Но мне уже было все равно… то самое желание жить уже поблекло и стерлось, освобождая место черной паутине, окутывавшей меня коконом безысходности. Первый день я лежала на полу, свернувшись и постанывая от боли внутри, без слез, глядя в никуда. Плакать все же намного легче. Когда нет слез, глаза словно кровью налиты и трескаются, пересыхая. Меня оглушило настолько, что я не могла думать. Мне казалось, что я сошла с ума. Но сумасшедшие не понимают этого, а значит, до сумасшествия мне было далеко. Может, это было бы счастьем — свихнуться настолько, чтобы стало все равно. Обернуться птицей и улететь высоко-высоко в космос прошлого, которого не было никогда. Ко мне не пришло какое-то осознание, что Андрея больше нет, я не могла думать об этом. Я себе не позволяла. Только руки к груди прижимала, мне моментами казалось, что там все разворочено, и зияет огромная черная дыра, так было больно. Я лежала на полу в полной темноте, и вокруг меня вертелись светящиеся скрипичные ключи и ОН. Везде он… частицами из нот и сплошных черных линий по белым нотным листам рассыпался на матрицы необратимости со стонущим звуком страшной потери, которую не осознать и не принять никогда. Я смотрела из-под отяжелевших век на нереально красивое лицо, на раскачивающиеся кадры, где мы вместе. Они дрожат и горят в воздухе, полыхая синим пламенем, стекая ледяным воском исчезающими каплями на пол. И мои слова последние молотком по голове дробят череп, и осколки в виски впиваются так, что от боли я вою и катаюсь по полу, и кажется, я разучилась моргать. Смотрю на сменяющийся медленный калейдоскоп, колышущийся в языках пламени, и в глазах режет так, что сосуды лопаются, а я оторвать взгляд боюсь — картинки исчезнут, и тогда я от боли с ума сойду.

Я была в твоем времени наверно временно

Я была в твоем имени цветом инея

Билась жизни каждый миг для тебя

Билась в каждый миг у тебя где-то в сердце

Ты мой город из песка, моря и облака

Ты мой лучший день и снег, корабли и свет

Ты мой… лучшая любовь для тебя

Безупречна боль без тебя… где-то в сердце

Ты вся моя любви история, судьбы история

История меня ты

Вся моя печаль… и светел миг… история без края и конца

Ты…

А потом они начали таять… кадры с ним и со мной… растворяться в воздухе, тускнеть, исчезать без следа. Нет… нет… нет… о, нет. Пожалуйста. Не надо-о-о. Вернитесь, я прошу вас, не надо-о-о-о. Я шептала хриплым голосом и ловила их скрюченными дрожащими пальцами, как маленькие дети ловят мыльные пузыри, а потом растерянно смотрят на пустые ладони, ползая по полу и хватая иллюзии руками, падая ничком и чувствуя, как начинаю разрываться изнутри, как меня накрывает, и становится страшно, что вот оно… вот она агония от тоски и понимания, что как бы я ни пыталась, я не уберегла его. Не уберегла, черт бы меня побрал. Ненавижу-у-у себя, суку. Ненавижу тварь эгоистичную. Нельзя было. Нельзя. Я виновата. Ведь я могла рядом быть, могла все это время провести с ним, и пусть бы отец уничтожил нас обоих. А так… так Андрей погиб, ненавидя меня за предательство… наверное, жить с этим осознанием больнее всего. С моим прощальным "не люблю тебя".

Боже. Я ведь даже не увидела его… не попрощалась. Поползла к двери и ударила в нее кулаками, потом сильнее и сильнее, пока не ободрала ногти до мяса и не сорвала голос так, что начала кашлять кровью. Казалось, что в доме никого нет, а я билась и билась в дверь. То затихая, то сходя с ума снова. От одной мысли, что его закопают, а меня не будет рядом, я начала задыхаться, держась за саднящее, словно в огне, горло. Потом выбилась из сил и лежала у самой двери, снова глядя в пустоту и слыша монотонные режущие уши звуки скрипки, как будто струна за струной рвется и на моей шее захлестывается, затягивая до крови. Несколько раз ползла в ванную, доставала таблетки из урны, смотрела на них, а руки сами живот обхватывали и глухое обреченное "нет" приговором. Все, что есть у меня… наше. Уберечь должна. Он бы хотел. Я знаю, что хотел бы.

— Что ты видишь в моих глазах сейчас, Александра? — Не знаю… там столько мрака. Все черное. Ты… ты весь тонешь в своем черном.

— Жизнь далеко не для всех бывает радужной.

— Бывает… Жизнь такая, какой ты сам ее рисуешь. — Нет, жизнь далеко не такая, какой ты себе ее рисуешь, девочка.

— Я хотела бы раскрасить твой черный, но ты заливаешь мою радугу мраком и ненавистью.

— Радуга для маленьких наивных девочек, Александра. Со временем жизнь больше похожа на болото.

— Я бы хотела нарисовать для тебя радугу.

Я нарисовала для него могильный крест. Я нарисовала для него багровыми пятнами горе и слезы. Я рисовала ему не радугу, а смерть. А он… он был настолько сильным, настолько мужественным, что ни разу не отобрал у меня кисточку с красками. Он доверил мне рисовать нашу жизнь, отдав мне холст, а я залила его кровью. О, где-то там наверху жестоко посмеялись надо мной, отняв право распоряжаться моей жизнью… потому что она не принадлежит мне.

Поползла обратно к двери, чтобы биться в нее снова, а она вдруг поддалась, я стихла и толкнула ее ладонями, встала на ноги, держась за косяк и всматриваясь в пустоту коридора затуманенными глазами, споткнулась о что-то и опустила взгляд вниз — пистолет.

* * *

— Ну что пацаны, помянем Графа? Я б не отказался на похороны съездить. Вкусная жрачка, слюни-сопли. Глянуть, как аристократа этого хоронят, суку. Наших пацанов недавно положил, как котят. В цинковых на Родину отправляли.

— Думаешь, тебя б в воронье гнездо впустили?

— Моя воля, я б этих сук перестрелял прямо там, чтоб все семейство хоронили.

— Ахмед такого распоряжения не давал.

— И не даст. Времена другие сейчас. Все тихо должно быть и красиво, а ты, бл***, вечно в стиле пилы хрень кровавую устраиваешь.

Мне невыносимо захотелось нажать на курок и заткнуть им рты. Чтобы молчали твари. Чтоб не смели об Андрее говорить вот так.

— Эй. Ключи от машины мне. И ворота открыть. Они подскочили и обернулись ко мне, и я увидела, как округлились их глаза.

— Ох ты ж, мать твою. Александра Ахмедовна… пистолет.

Осторожно.

— Знаю, что пистолет. Я выстрелю, ясно? Выстрелю и будет тебе тут кровавая бойня в стиле пила, как ты любишь, ублюдок. Нет, я не направила пушку на них, я приставила ее к своему подбородку снизу.

— Как думаете, папочка простит вам мою смерть?

Один из лохов кинулся к кобуре, а там было пусто.

— Бл****ь.

Я не могла сейчас думать о том, кто украл у охранника пистолет и подкинул мне под дверь, но тот, кто это сделал, теперь в списке моих лучших друзей. Жаль, отблагодарить не смогу, а еще хуже, скорее всего, мой неизвестный помощник умрет мучительной смертью, когда отец узнает, кто это был.

— Что такое? Пушка пропала? — нервно засмеялась, — папа тебе яйца отстрелит — евнухом будешь. Швырнула в них порножурналом с тумбочки. — давай ты, лысый, ключи от машины и ворота открыл. Одно ваше движение, и я вышибу себе мозги. Мне нечего терять. Я конченая больная психопатка и хочу сдохнуть. Вы бы не хотели, чтобы это произошло прямо здесь, правда?

Самый высокий и здоровый из них посмотрел на лысого. — Дай ей ключи, а ты ворота открой. Если выстрелит здесь, нам надо будет ноги уносить или за ней следом…

Лысый порылся в кармане и швырнул мне ключи, когда я их ловила, он дернулся ко мне, а я чуть не нажала на спусковой крючок. Здоровяк заорал и схватил лысого за шкирку оттягивая назад.

— Не дергайся. Не тот случай. Пусть делает, что хочет. Ей все с рук сойдет, а нам нет.

— Эй, ты. Где хоронят… Воронова? — голос дрогнул.

* * *

Я выбралась из дома через черный ход, меня тогда не настораживало, что все так просто, что мне явно кто-то расчистил дорогу, подбросив пистолет под дверь. Пока ехала, казалось, что я где-то в иной реальности. Наступило онемение всего тела, как будто я под временной анестезией, и я точно знаю, что когда она отойдет, я буду рвать горло до крови от бешеной и адской ломки по нему. Дождь хлестал по стеклу с каким-то остервенением и шумом, создавая в голове свою мелодию смерти. Дворники сметают разводы хрусталя со стекла, а я вместо дороги вижу его лицо… по нему катятся капли воды… как тогда в душе.

— А может, лучше все прекратить прямо сейчас? Вы же этого хотите? Видеть, как я сломалась? Что, если я порежу вены у вас на глазах? Вы бы этого хотели?

— Режь, если хочешь. На меня это не действует. Папу своего шантажировать будешь, а мне плевать.

— Не буду. Не заставите. Можете колоть чем хотите. Можете даже убить. Я не стану… не стану. Я вам не игрушка. Я не вещь. Я ни в чем не виновата. Я домой хочу. Я хочу-у-у домой.

Выпустите меня отсюда-а-а-а-а-а.

— Не буду. Я домо-о-ой хочу-у. Сдохнуть хочу. Ясно? Вы добились своего — я хочу сдохнуть. Отпустите меня, пожалу-ууйста-а-а. Мне страшно-о-о.

— Хватит.

— Холодно. Мне холодно.

— Успокоилась, дура малолетняя? Чокнутая.

Тогда я увидела, какие красивые у него глаза… такие темные, прозрачные, с этими всполохами огня, от которого мурашки по всему телу разбегались. Я ведь именно тогда и полюбила его, когда осколок стекла из рук выдрал и под воду ледяную засунул. И у меня по щекам тот же дождь катится. Если бы вернуть все назад я бы отказалась от него… я бы оставила его Насте… не важно, кому угодно, лишь бы он жил. А сейчас… а сейчас я могу лишь молить Бога, чтобы успеть, чтобы гроб в могилу без меня не опустили.

— Ты что сейчас делаешь?

— Тебя жду.

— Правильно. А еще что?

— Не знаю… держу телефон.

— Нет, вот сейчас ты должна мне улыбнуться.

— Не буду.

— Это что за бунт на корабле?

— Я улыбаюсь.

— Ты врешь, а не улыбаешься, а я уже дома.

Бросила машину у ворот кладбища, глядя на выстроившиеся в ряд автомобили под стеной проливного дождя. Все с цветами, в черной одежде. Ни одного журналиста. Толпой вокруг закрытого гроба выстроились. Я на лица их смотрю, и меня тошнит все сильнее и сильнее, потому что я вижу в первом ряду отца и Саида. Они на гроб смотрят, а у меня внутри все переворачивается. Обрывается, сплетается в кровавый сгусток отвращения и дикого протеста, от которого кажется, что не дождь на кожу капает, а серная кислота. Только Ахмед мог цинично прийти на похороны того, кого убил, чтобы с издевательским триумфом смотреть на собственную победу.

Как он смел? Как смел прийти и осквернить… как смел? Ненавижу тварь. Ненавижу мразь. Он радугу мою убил, он меня живьем похоронил, он кожу с меня живьем содрал и… и пришел… посмел прийти. Пальцы пистолет сжали под свитером. Невыносимое желание убивать. Оно сильнее всего в этот момент. Я хочу, чтобы он боль почувствовал, чтоб корился в агонии, чтобы понял, как я его ненавижу. Осознал, что нет у него дочери. Что я его враг. Я не прощу ему ни маму, ни Андрея никогда.

Меня шатает из стороны в сторону, и я смотрю, как медленно берут гроб на плечи мужчины и несут вглубь кладбища, вся процессия двигается куда-то вперед по мокрому асфальту, следом батюшка идет, молитву читает. И я иду следом за ними, как будто пьяная, но меня никто не видит, да и я не вижу никого. Никого, кроме отца с черным зонтом и букетом роз в руках, и сталь печет мне ладонь вместе с обжигающей ненавистью. От боли дышу сквозь стиснутые зубы, и мне кажется, что дышать я не могу. Яд вдыхаю. Легкие от него болят. Это он… вот этот человек с такой же фамилией, как у меня, отравил мой воздух.

Они возле вырытой могилы остановились, а я от боли уже ничего не слышу, даже дождь у меня в ушах стих. Там только музыка наша с Андреем играет. Где-то вторым кадром посреди могил и крестов мы с Андреем танцуем под нее, а сквозь нас просвечивает эти черные силуэты и венки… так много венков. Сквозь нас отец просвечивает, смотрит на гроб, и я слышу сквозь играющую музыку голоса людей снова, вперемешку с шумом дождя. Они раздражают и заглушают мелодию. Мне хочется закричать, чтобы они заткнулись, но я, оказывается, не умею разговаривать или у меня нет голоса именно в эту секунду.

— Почему гроб закрыт? — спицами прямо в мозги через барабанные перепонки уродливо пошлым вопросом.

— Так ему всю голову разворотило. Мозги и осколки черепа асфальт забрызгали и стеклянные двери.

Тошнота захлестнула все теми же шипованными струнами горло.

— Заткнитесь. Не говорите о нем так. Все заткнитесь. Я сама не поняла, что закричала это вслух и не поняла, что сжимаю в вытянутых руках пистолет, направив его на отца. — А ты? Что ты здесь делаешь? Убийца. Ну давай, скажи всем, что это ты его убил.

Глаза отца расширились, а люди шарахнулись в стороны. — Пришел отпраздновать? Да? Повеселиться и сплясать на его костях?

— Лекса. Опусти пистолет, — голос Саида прорывается откуда-то со стороны сквозь шум. Он говорит по — чеченски, как и я сама.

Отец молчит, он расширенными глазами смотрит на оружие в моей дрожащей мокрой руке, а потом на мое лицо, и я вижу, как кривится его рот от полученного удара. Не ожидал? Да, я хочу тебя убить и убью.

— Свадьба, говоришь? На хрен свадьбу твою. Никакой свадьбы не будет.

Швырнула кольцо в грязь.

— Ты что делаешь, идиотка? Пистолет убери, пока не поздно, — Сначала пристрелю тебя. Ты даже не представляешь, КАК я тебя ненавижу, как о смерти твоей мечтаю. За то, что маму убил, жизнь мою разрушил. Будь ты проклят.

— Закрой рот, Лекса, — шипит, а я в него целюсь, и меня трясет всю.

— Хватит мне рот закрывать. Что такое? Они все услышат? Услышат, какая ты мразь? Так они и так знают, все эти лицемеры, кому ботинки лижут. Думаешь, они не проклинают тебя? Зря. Все эти твари ненавидят тебя и ждут твоей смерти, и знаешь, они правы. Я тоже жду твоей смерти.

— Молчи, дрянь.

— Не буду молчать. Ненавижу тебя. Это ты его убил. Ты. Ты убил его.

Знаешь, перед тем, как я пристрелю тебя, ты должен узнать — не выйду за Исхана. Я от Андрея ребенка жду, ясно? И никто его у меня не отберет. Никто, даже ты.

— Ах ты ж сука-а-а-а.

Метнулся ко мне, а я на спусковой крючок нажала, и отец странно дернулся, упал сразу же на колени. Взгляд на свою грудь перевел и на пистолет в моих руках.

Люди закричали, а я оружие на них направила обезумевшая, дрожащая, как в лихорадке, а потом швырнула пистолет и побежала. Сама не знаю, куда. Подальше оттуда. Куда глаза глядят, туда, где боль стихнет. Когда меня кто-то схватил, я закричала, но мне рот закрыли и впечатали в покосившееся здание сарая.

— Тише. Тише ты. Не ори.

Башира… такая же мокрая насквозь, как и я, в хиджабе и плаще поверх него в глаза мне смотрит.

— Тихо. Надень и за мной иди… если жить хочешь.

В руки пакет мне ткнула. Я на себя мокрый хиджаб, как у нее, натянула молча, глядя ей в глаза. Не знаю, почему. Наверное, у меня просто выбора не осталось, я совершенно обезумела. Башира меня вывела через дырку в ограде к старой ладе серебристого цвета, на плечи мне свой плащ накинула и в машину затолкала, сама за руль села.

Мы с места сорвались, а меня трясет так, что зуб на зуб не попадает. К кладбищу полицейские машины мчатся, а мы спокойно вперед едем. Башира хиджаб с головы стянула и назад кинула. Ко мне повернулась и воду на колени бросила.

— Попей и успокойся…

— Я… я отца убила, — шепчу, и зуб на зуб не попадает. — Мразь, а не отца. Правильно сделала. Только я думала, ты умнее будешь и не при всех это сделаешь, но что уж теперь.

Придется расхлебывать последствия. Да и не убила ты его. Стрелять не умеешь. Максимум ранила тяжело, а так, я уверена, что на нем бронежилет был. Как только очухается, тебя искать начнет, поэтому я тебя за собой утянула.

Пошатываясь на сидении и дрожа от холода, я тихо спросила:

— А тебе это зачем? Ты кто такая?

— Я? Никто… он никем меня сделал, когда и сына, и дочь у меня отнял… на смерть послал. Я убить его пришла, а ты это за меня сделала. Пусть знает каково это — от руки ребенка своего умирать.

Гул в голове нарастал, и я прислонилась лицом к стеклу, чувствуя, как все тело немеет опять, как боль захлестывает с головой и дышать нечем опять.

— Я тебя спрячу… так спрячу, что никто не найдет. Ни одна тварь.

А мне все равно… нет меня больше… я где-то там, в вальсе дождя растворилась и каплями в землю вошла, чтобы под землей обнимать его и всегда рядом быть. Вот и нет больше у меня радуги и никогда не будет… черная я теперь, как и Андрей когда-то. Закрыла глаза под равномерное покачивание автомобиля на дороге, чувствуя, как женщина рядом прикрывает меня своим плащом.

Мы остановились в дешевой гостинице, где Башира мне волосы в черный цвет перекрасила и постригла под короткое каре. Она кромсала пряди, а я в зеркало смотрела, и мне казалось, что там в отражении кто-то другой. Ведь я не могу быть живой, когда его нет… это неправильно. Так не должно быть. Страшно и несправедливо. Тех, у кого душа одна на двоих, их нужно вместе забирать… нельзя часть души одну бросать истекать кровью и умирать от удушья под равнодушными кнутами времени, беспощадно разрывающим грудную клетку, чтобы хлестать по самому сердцу воспоминаниями.

Башира посмотрела в паспорт и снова на меня в зеркало. — Ну, вроде похожа. Не так, чтоб очень… но все же.

— На кого?

Она тяжело выдохнула.

— На дочку мою — Лэйлу.

— А где она сейчас? — спросила… хотя каким-то шестым чувством знала, что не здесь… не среди живых. По глазам Баширы видела. Теперь я ненависть в них иначе читала. — Погибла. Сама взорвалась и людей взорвала. Террористкой она была.

Говорит, а сама волосы мне расчесывает уверенными руками.

— Завербовали ее после смерти мужа. Он не смог себя убить. Сбросился с моста, чтоб никому не навредить. Она рассчитаться должна была вместо него. Мы отцу твоему денег должны были. Сказали, внучку и внука моих убьют, семью всю вырежут, если она себя не взорвет… и она взорвала. Я прокляла ее. Нет у меня дочери, даже мертвой.

Я слушала молча, не шевелясь и продолжая смотреть на отражение свое.

— Я убить его приехала… а как тебя увидела. На нее ты похожа. Глаза такие же безумные. Как поняла, что ты его ненавидишь… Помочь тебе хочу, Лекса. Твое дело отказаться… только найдет он тебя и убьет. И ребенка твоего не пощадит. А ты обязана его родить и вырастить. Если мужчину того любила — обязана. Его семя в тебе проросло, жизнь еще одна. Ваше бессмертие. Если останешься, обречена будешь.

Я паспорт открыла и на девушку пристально и долго смотрела, потом отложила его в сторону.

— Не останусь.

И разрыдалась, закрыв лицо руками. Впервые с того момента, как узнала о смерти Андрея.