ГЛАВА 22. Лекса

Я узнала, что он жив, перед самыми родами. Увидела в выпуске новостей, когда вместе со старшей внучкой Баширы готовила ужин. Я не знаю, чем это тогда стало для меня. Вначале, конечно же, безумным счастьем и бешеной радостью. Дикой и невероятной по своей силе радостью, когда не знаешь, куда себя деть и мечешься по квартире, как сумасшедшая, со слезами и нечленораздельными криками, потом застываешь, приложив руку ко рту, всхлипывая и тяжело дыша, и снова мечешься. Через час после этой новости у меня начались схватки, и сосед Баширы отвез меня в роддом. Я родила мальчика. Я с самого начала знала, что у меня будет сын. Каким-то особым невероятным чувством. Роды были стремительными. Болезненными, но настолько быстрыми, что акушерка назвала меня гибкой и живучей уличной кошкой, подавая орущий сверток мне в руки и глядя, как я смеюсь и плачу одновременно. Пока рожала малыша, корчась от боли и, выгибаясь на столе в маленькой грязной больнице зачуханного городка, в котором спрятала меня Башира, снова и снова прокручивала в голове кадры из новостей. Как будто на повторе. Боясь, что ошиблась. Боясь, что приняла желаемое за действительное.

Я держала на руках ребенка и захлебывалась слезами, раздираемая сумасшедшим желанием позвонить его отцу. Позвонить, чтобы услышать голос, чтобы убедиться, что я не схожу с ума, и он на самом деле жив. Это стало какой-то навязчивой идеей, но у меня не было ни сотового телефона, ни интернета. Моя новая подруга предпочитала не пользоваться средствами связи. Она говорила, что именно так нас легче всего вычислить. Мне было все равно, я хотела найти хотя бы простой сотовый телефон или автомат, чтобы позвонить Андрею.

Но эйфория длилась недолго… до приезда Баширы, которая вошла ко мне в палату и придвинула стул к моей постели, раскладывая на тумбочке йогурты и фрукты. Она молчала, а я боялась спросить. Боялась услышать, что ошиблась, и сойти с ума от горя по второму кругу. Первый дался мне слишком тяжело. Если бы не беременность и не внуки Баширы, я бы, наверное, наложила на себя руки. Потеря любимого человека — это самая страшная потеря в жизни. Чтобы кто ни говорил, считая, что справиться можно со всем и любовь встречается не один раз, и даже не два, и надо просто подождать еще одну… что я слишком молодая, чтобы замуровать себя в кокон из траура до конца своих дней. Смешно до боли — ждать еще одну любовь. Как трамвая или троллейбуса. Я понимала, что это не про меня. Мне не становилось легче ни через месяц, ни через два. Мне болело. Иногда слегка, как под наркозом, а иногда так сильно, что я забивалась в угол и стонала там, кусая губы до крови, чтобы воем весь дом не перебудить. Меня спасало только то, что внутри меня зарождалась жизнь и заботы о детях. Мы жили бедно. Очень бедно по сравнению с той роскошью, что меня окружала всю мою жизнь. Про нищету раньше я знала лишь понаслышке. Меня не касалась эта сторона. Я никогда не задумывалась, какой ценой иногда дается простая буханка хлеба. Нет, мы не голодали. Я не знаю, откуда брались средства, но Башира привозила продукты и иногда даже деликатесы. Когда я спрашивала, куда она ездит — женщина отмалчивалась, говорила, что мне не нужно много знать и моя забота — родить ребенка и помогать ей с детьми ее дочери, а она найдет, чем нас прокормить. В такие моменты мое сердце щемило от благодарности к этой женщине, которая спасла меня и моего ребенка и продолжала мне помогать. Но я видела эту нищету в городе и в районе, в магазинах, куда выходила за продуктами в отсутствие моей взрослой подруги. Иногда я смотрела застывшим взглядом перед собой и думала о том, что я могла выбрасывать тарелку риса с мясом в мусорку, а на улицах умирают старики, протягивая руку за подаянием. Боже… и я смела жаловаться на свою жизнь. Сейчас я с ужасом и сама думала о том, что буду делать на улице с ребенком, если Башира больше не сможет помогать нам. Куда я пойду? На что буду жить?

Первое время мне было страшно, что отец найдет меня и убьет Баширу. Я не могла спать и по ночам мне снились жуткие кошмары. Я вскакивала с постели, чтобы распахнуть настежь окно и дышать ночным воздухом, глядя в пустынную темноту этого молчаливого и мрачного города, который приютил меня.

Тогда в палате Башира сказала мне, что Андрей и правда жив, и когда я, всхлипнув, схватила ее за руку с мольбой, она сжала мои пальцы, отрицательно качая головой.

— Он все равно мертв для тебя, Севда. Очнись. Ты взрослая женщина. Отпусти свои розовые мечты.

— Но я думала, что он мертв… А он живой, ты понимаешь? Он живой.

— Понимаю… а ты понимаешь, что когда он все это планировал, то знал, как тебе будет плохо, и не подумал о тебе. А ты не думаешь, что он знал, что у тебя свадьба и за это время ты выйдешь замуж? Где он был все это время, Севда?

— Лекса, — тихо сказала я.

— Нет. Ты — Севда. Ты чеченка. Мусульманка. А он неверный, который бросил тебя, и даже не думал искать. Где твой рыцарь? Где он? Это же всемогущий Воронов. Неужели он не нашел тебя?

— Я сменила паспорт, я… ты спрятала, — каждое слово дается с трудом, потому что я знаю — она права. Каждое ее слово — правда.

— Ты сама знаешь, как смешно это звучит. Кто ищет — тот всегда найдет. Прошло больше полугода. Ты не нужна этому мужчине. Ты никому не нужна, кроме меня. Со временем все наладится, со временем мы устроим твою жизнь.

— Мы?

— Да. Мы. Ты и я. Ты мне, как дочь. Я позабочусь о тебе и малыше.

Тяжело дыша, я отвернулась от нее к окну, глядя, как кружат за ним хлопья снега и как замораживается моя глупая радость, превращаясь в ледяную глыбу, которая опять давит к земле грузом безысходности. Только внутри нее маленькое углубление со свернувшимся ростком подснежника — он жив. Андрей жив. Наверное, теперь смогу дальше жить и я. И не смогла… думала о нем каждый день и каждую ночь, пеленая нашего сына, заглядывая в темные глаза с длинными ресничками и зная, что они будут такими же насыщенно карими, как и у его отца. Иногда я мечтала, что в один прекрасный день Андрей все же найдет меня и заберет отсюда… а потом рыдала в подушку сдавленно и очень тихо, чтобы не разбудить маленького Саву и внуков Баширы, которые спали в соседней комнате. Не приедет. Никогда он за мной не приедет. Права была она, захотел бы — нашел бы уже давно. Значит, все было спектаклем. Тщательно спланированной мистификацией, где меня уже в расчет не брали. После моих слов это и не удивительно… но ведь он должен был услышать мое сообщение? Или отказался от меня? С каждым днем я все больше и больше понимала, что Башира права — Андрей выбросил меня из своей жизни и даже не пытался найти. Теперь я каждую неделю ездила в другой город, чтобы зайти в интернет-кафе и посмотреть новости, увидеть его хотя бы так, хотя бы просто фотографии и пару слов о нем. Я маниакально выискивала хотя бы несколько фраз, хотя бы строчку о нем, о его семье, о предстоящих выборах. Он все же стал кандидатом в депутаты. Я в этом даже не сомневалась. Все чаще мелькал на всевозможных благотворительных вечерах, съездах и собраниях. Все больше интервью, сюжетов в новостях, красивых правильных слов и сдержанных улыбок… Я жадно пожирала каждый абзац, просматривала десятки раз каждое видео, а потом закрывалась в туалете и рыдала в грязной кабинке, закрывая рот руками. Потому что было невыносимо осознавать, что он настолько чужой. Что живет там своей жизнью, наслаждается ею, заводит себе любовниц, участвует в конференциях, делает фотосессии с дочерью и избирателями… а я… а я умерла на том кладбище, где похоронили кого-то вместо него. Умерла там, стреляя в своего отца, разрушая свою жизнь и жизнь нашего сына. Я ведь никто. Меня нет. Я какая-то неизвестная женщина с чужим паспортом, с ребенком, записанным на чужую фамилию. Если Башира откажется мне помогать, я не смогу и дня прожить на улице. А он там со своими… очередными Настями. Я видела их с ним на глянцевых обложках, в статьях. В кадрах новостей. И ни одного упоминания о покушении. Словно не было его… словно это и правда было мистификацией или каким-то адским кошмаром, в который меня заставили поверить вместе с моим отцом. Про отца я ничего не знала и знать не хотела. Мне было страшно увидеть его лицо даже на фото. Как какое-то чудовище, от одного вида которого начинается паника. Еще большую панику в меня вселяла сама Башира, постоянно напоминая, что меня все еще ищут и что стоит мне засветиться — нас всех убьют здесь.

В одну из таких поездок в соседний город я и зашла в то самое кафе… где теперь пою каждый вечер. Увидела вывеску на заляпанном окне и бордовой велюровой шторкой, что требуется певица с музыкальным образованием.

На работу принимал владелец забегаловки, пожилой пузатый еврей, лысоватый, низенького роста, с говорящей фамилией и таким же говорящим именем — Вениамин Иосифович Фельдман. Просто Беня. Потом я узнаю, что в этом маленьком городке он далеко не последний человек. Везде есть свои царьки. Здесь царьком местного разлива был Беня. Он отвесил мне кучу липких комплиментов с пошлыми намеками, видимо, сомневаясь в моих способностях к вокалу и предлагая работать официанткой. Сама не знаю, как в первый раз набралась смелости и вышла на своеобразную маленькую сцену с микрофоном и одним единственным красным прожектором, светящим на высокий барный стул, но Беня хлопал громче всех и даже заплатил за первый же вечер. Я начала уезжать каждый день, оставляя маленького Саву со старшей внучкой Баширы — Айной. Она была очень молчаливой девочкой с огромными черными глазами и смертельно боялась свою строгую бабку, как и я когда-то Зухру. Я привозила ей сладости из кафе и давала денег за то, что нянчится с моим ребенком. Восторженный моими способностями Беня, который в свое время окончил консерваторию, предлагал отвезти меня в столицу и искренне удивлялся, когда я отказывалась. "Такой талант не должен гнить в этом Мухосранске". Но я думала совсем о другом… о том, что мне придется всю жизнь теперь петь в кафешках, чтобы прокормить себя и Саву, и однажды этого станет недостаточно. На Баширу я не могла рассчитывать всегда. Настанет день, когда нам придется с ней разойтись в разные стороны. Особенно четко я поняла это после того, как она узнала, что я работаю и не разговаривала со мной несколько недель. Она считала, что я подвергаю опасности ее и семью своими поездками в город, что я не думаю о том, что мой отец и мой дядя сделают с ней, когда узнают, что она мне помогла сбежать. Тогда я впервые подумала о том, что мне нужно будет рано или поздно уйти из дома Баширы. Да и всю жизнь пользоваться чьей-то добротой невозможно. Из кафе я не ушла. Это была единственная отдушина для меня… Когда выходила на сцену и начинала петь, весь мир исчезал и растворялся, я переносилась куда-то далеко и снова жила совсем другой жизнью.

Этим утром Башира приехала ненадолго, привезла еду, деньги и сказала, что мы скоро переезжаем в другой город, ближе к югу. Она меняет место работы, и мы все поедем за ней.

Именно тогда я решила, что пришло время нам с ней расстаться. Она поедет своей дорогой, а я останусь здесь. Пение в кафе приносило неплохой заработок, у меня даже появились свои поклонники, которые начали приезжать из соседних городов и поселков послушать мои песни. Беня говорил, что я его птичка и что скоро он сделает в "Лагуне" ремонт, достойный такого бриллианта, как я. Старый хитрый льстец. Но довольно безобидный, хоть и жадноватый.

Безобидный лично для меня. Пока. Хотя бы обеспечивает мне безопасность от всяких козлов, которые пытаются каждый вечер приставать ко мне, за что я ему плачу чуть ли не половину своего гонорара.

Когда я красилась в гримерке и готовилась к выходу, забежал Беня, вращая глазами со вздыбленным чубом и дрожащими толстыми пальчиками, унизанными золотыми кольцами. — Лиля (так меня звали по новым документам, сделанным для меня Баширой), — Лилечка, алмаз ты мой драгоценный, ты даже не представляешь, какие особые гости у нас сегодня. Ты должна… о-о-ох, ты должна выложиться на все двести. Боже… Боже… ко мне такие и не захаживали никогда.

Я бросила на него насмешливый взгляд.

— Я всегда выкладываюсь на все двести.

— Ну спой что-то особенное, новое. Ты не представляешь, но мне предложили спонсорство моего ресторана… давай удивим нашего гостя.

Я пожала плечами, подводя губы красной помадой и расправляя декольте красного платья на плечах, спуская чуть ниже.

— Удивим… не переживай.

— Вот и славненько. Давай, девочка, давай.

Вышла на сцену, поправила микрофон, повернулась к залу и… и замерла… У меня остановилось сердце. Оно перестало биться и замерло под ребрами в каком-то стремительном падении в космос. А потом взлетело к звездам и понеслось со скоростью кометы в разноцветную бездну с ослепительными брызгами взрыва сверхновой.

Он сидел напротив меня с бокалом коньяка в длинных сильных пальцах, от взгляда на которые внутри перевернулось. И все вокруг размазалось, расплылось в черно-белые декорации. Разводами пятен-лиц, сливающихся в общий фон. Только эти блестящие карие глаза. Яркие. Такие насыщенно яркие. Смотрит исподлобья, сжигает голодным пламенем яростного сумасшествия, пронизывает насквозь, как лезвиями. Так, что меня трясет от этого взгляда, и я сама не понимаю, что уже играет музыка и я пою… пою ему ту песню, что так и не спела…

На лице от грима полосы… Под парик запрятав волосы

Маска людям улыбается, плачет, стонет и кривляется Слышен гул с аплодисментами, и букеты с комплиментами Тело куклы — провокация… ее смех — мистификация…

А потом в гримерке прячется… Перед зеркалом расплачется

На лице все швы расходятся, в вопле маска вдруг заходится

Под пластмассой слезы пятнами… под костюмами распятая

На шарнирах извивается и от боли задыхается…

На груди, под швами ржавыми, умирает сердце рваное

Снова грим, ресницы, волосы… запоет веселым голосом

Маска людям улыбается, плачет стонет и кривляется

Слышен гул с аплодисментами и букеты с комплиментами Тело куклы — провокация… ее смех мистификация…

И никто не знает после… когда все уходят гости

Тишина… аккорды стонут, слезы под дождем утонут

Маска голая, без грима, плачет… воет от любви

От несбывшейся любви…

(с) Ульяна Соболева

И по щекам слезы сами покатились. Повесила микрофон и бросилась прочь со сцены, тяжело дыша, всхлипывая сильно, чтобы не разрыдаться… чтобы успеть захлопнуть дверь, и тогда…

А меня кто-то за руки хватает сзади, и я знаю, кто… знаю, потому что я его запах почувствовала. Потому что дыхание узнала. Сжимает все сильнее и сильнее, до хруста, прижав к стене, лихорадочно гладя мои волосы. А я сдержаться не могу, меня трясет всю… кричать хочется. Громко, истерично, так, чтобы окна везде полопались. Чтоб не смел трогать. Чтоб убирался… чтоб держал сильнее, чтоб не отпускал никогда, чтоб пальцы не смел разжимать.

— Искал, девочка… как же долго искал.

Крепче прижимается, давит всем телом, волосы больно гладит, впиваясь в них дрожащими пальцами, дышит в них горячим, срывающимся дыханием.

— Как проклятый искал… год. Долбаный год. Везде, где мог.

В каждой вонючей дыре.

— Лжешь, — глухо, срываясь на всхлипы и не видя ничего из-за слез, — лже-е-ешь… ненавижу.

— И я ненавижу… ненавижу себя, — лихорадочно мои волосы целует и держит все крепче, сильнее под ребрами, сдавливая, а у меня сердце выпрыгивает. Бьется о грудную клетку так болезненно, что каждый вдох кажется пыткой, — себя без тебя.

Посмотри на меня… пожалуйста. Я глаза твои видеть хочу. Развернул лицом, а я зажмурилась, и слезы текут не переставая.

— Не могу, — шепотом, — не могу…

Губы его на своем лице чувствую, на веках, скулах, губах.

Пятерней мои щеки сжимает.

— Недавно нашел… фото мне прислали из ресторана этого. Увидел и чуть не сдох, Александра-а-а-а, понимаешь, чуть не сдох. Все бросил и к тебе. К тебе… Посмотри на меня. В глаза. Отрицательно качаю головой, а он снова целует в губы шепчет:

— Как сына назвала? Моего сына… — поцелуями в скулы быстро, мягко. Поднимаясь к уху, — нашего сына… Александра. И я глаза медленно открываю, чтобы с его взглядом встретиться и вздрогнуть всем телом, цепляясь за сильные плечи. Расплывается у меня перед глазами.

— Савелий.

И рывком к себе прижал.

— Маленькая моя, какая же ты у меня… сильная. Такая маленькая и такая сильная. Как же я искал тебя… — А она… она говорила мне, что не ищешь… говорила. — Кто она? — снова жадно в губы целует и сам дрожит весь вместе со мной.

— Башира.

Отпрянул вдруг, глядя мне в глаза. Несколько секунд тишины, а я, кажется, слышу наше сердцебиение сумасшедшее.

Такое сильное, оно громче любого звука вокруг.

— Мы уезжаем. Сейчас. Ты, я и Сава. Слышишь?

Киваю и не могу поверить, что это не сон. Приехал… ведь он действительно приехал за мной. А потом как лезвием по нервам.

— А отец?

Андрей усмехнулся уголком рта.

— Он больше никогда нам с тобой не помешает… Ни он, никто-либо еще из твоей семьи. Ты — моя.

Мне захотелось, чтобы он сказал это еще раз. Вот этот взрослый мужчина с аккуратной щетиной на скулах и вселенским опытом в космических глазах. Сказал мне… такой маленькой рядом с ним, такой потерянной. Что я его.

— Моя ведь, да?

Киваю и снова слезы катятся по щекам.

— Твоя…