ГЛАВА 23. Андрей

Человек, который дождался того самого дня, может считать, что он прожил свою жизнь не зря. Это день, когда понимаешь, какое оно — настоящее счастье. Неподдельное. Абсолютное. Такое, от которого сердце вот-вот лопнет от переизбытка эмоций. Оно колет, ноет, бьется в шальном ритме и… щемит. Невыносимо и больно, но ты наслаждаешься этой болью, как конченый мазохист, потому что наконец-то живешь. По настоящему. Когда захватывает дух. Когда становишься жадным… алчным, смакуя каждую секунду, которую проживаешь, потому что не хочешь потерять ни одну из них. Когда сходишь с ума от чувства, что тебе страшно. Так страшно, как никогда в жизни, что все это может закончится. Когда скучаешь по человеку, даже когда он рядом. Когда каждую минуту, когда не вместе, тебя ломает от желания вернуться, послать к черту все остальное и дышать только им. Когда увидел ее, меня окатило такой лавиной эмоций, что я не мог пошевелиться. Словно время остановилось в какой-то зловещей тишине, даже сердце перестало биться, а за секунду потом радость бешеная, что нашел наконец-то. Нашел. Гребаный год прошел… она словно сквозь землю тогда провалилась… Сотни раз видео с кладбища перематывал, проклинал себя за все, через что пришлось ее протащить: ужас, побои от отца… я нашел те фото в ее компьютере, где на ней места живого не было и орал, выл от боли вместе с ней… На синяки и кровоподтеки смотрел и, казалось, зубы в крошево стираются, так челюсти сжимал. Сукин сын… мразь. Подонок конченый. Я ему пальцы на живую рубить буду и руки его проклятые за то, что тронуть ее посмел. И апофеозом ее истерика на кладбище. Крики дикие, от которых меня трясло, как в лихорадке. Только я не мог этого предвидеть. Она не должна была быть там. Я сутками тогда смотрел на эти кадры и хотелось самому себе горло перерезать, потому что дышать не мог, потому что невыносимо это. Сидеть за этим гребаным монитором, каждый шаг отслеживая, секунды считая до того, как урода этого урыть. Он должен был тогда умереть. Сразу же после церемонии. У нас все продумано было, и тут я ее увидел. Как дрожит вся, и не видит ничего перед собой, и подорвался сразу, чтобы мчать туда. Изгой остановил. Насильно.

Преодолевая сопротивление, мы даже подрались. Потому что это невыносимо было. Мне хотелось послать, нахрен, тогда весь этот гребаный план, провалить все это циничное представление и просто вырвать этому ублюдку сердце и закопать его там же, на месте. И пусть горит все синим пламенем, а ее в охапку — и куда глаза глядят…

Не дали. Макс с Изгоем остановили. Я ненавидел тогда их обоих за это. Проклинал на чем свет стоит, вырываясь из стального захвата и наблюдая, как она убегает после того, как в Ахмеда выстрелила. Мне даже плевать было, убила она его или нет. Я думал только о том, чтоб ее не остановил никто. Менты не загребли. Я себе забрать хотел. Сейчас. Немедленно. Я устал тянуть к ней руки и хватать воздух. Каждый раз. Снова и снова хватать гребаный воздух и рычать от бессилия…

— Граф, бл***. Ты что творишь? Мы ее перехватим, далеко не уйдет. Успокойся. Да сядь же ты.

А я успокоиться не мог, словно чувствуя, что нет… уйдет. Уйдет настолько далеко, что мне год понадобиться, чтобы найти. Даже когда казалось, что нет в этом мире места, в котором бы мы ее не искали. Хотелось головой о стены биться от бессилия. КАК? Как это возможно, чтобы человек исчез вот так? Был и не стало. Всех на уши подняли, все трассы, поезда, аэропорты, проезжающие машины проверяли — но ее не было. Не было, бл***. Казалось, что на куски разваливаюсь, что с каждым днем еще одна часть меня подыхает, только я не мог с этим смириться. Не после всего, через что прошли. Видимо, так нам по судьбе написано. Вечная гонка… Чтобы не думал, что получил — и моей навсегда станет. Чтобы боялся терять. До животного ужаса и трясучки в коленях. Держал возле себя стальными цепями и не отпускал ни на секунду. А я отпустил. Дважды. И сейчас платил за это по счетам. Цена оказалась слишком высокой, а ответный удар настолько сильным, что порой казалось, что меня ломает, колени выворачиваются, и я сейчас рухну на пол, словно беспомощный инвалид, и буду харкать собственной кровью, пока не задохнусь от этого долбаного отчаяния. И опять подрывался с места, садился за руль, ехал в неизвестном направлении, хватаясь за призрачные обломки надежды. Каждый телефонный звонок вздрагивать заставлял, потому что не знал, что там услышу. А их становилось все больше. Выборы, политика, дела, и это чертово "НАДО".

А потом наконец-то фото эти. Из какого-то захолустья… Еле удалось на след выйти. До этого — ни одного сведения о ней. Если бы не это захудалое кафе и слухи, которые распространяются со скоростью света, мы могли не найти ее. И от мысли об этом дурно становится. Уже потом, когда начали клубок раскручивать, выяснили, что чеченка эта, сука, все делала для того, чтобы сбить нас со следа, и за ней явно кто-то стоял. Кто-то, кому это было нужно. Потому что Александру не мог найти ни я, ни Саид… Тварь финансировал некто, кто так же манипулировал и Настей. Я чувствовал, что это одна и та же мразь, но не Ахмед. Не-е-ет. Это кто-то сильнее и могущественней. Кто-то, кто умудрялся оставаться в тени и имел достаточно возможностей, чтобы устраивать для меня целые представления. И я вдруг начал понимать, что все это время играл далеко не с Ахмедом, а точнее, не только с ним, и что часто встречные ходы были продуманы не только Нармузиновым. Я сбросил его с поля, поставил ему мат, но, кажется, игра все равно не окончена.

Я в то захолустье мчался, как одержимый. Меня трясло всего. Терпение лопалось, я опять панически боялся, что из рук ускользнет, что Башира, тварь, увезет ее куда-то, спрячет, если узнает, что нашел. Конечно, такой козырь — женщина и ребенок Андрея Воронова. Ахиллесова пята. Поэтому, когда увидел Александру, сперва глазам своим не поверил. Смотрел на нее… какая же она маленькая и хрупкая… похудела сильно. Бледная, как полотно, и столько всего вытерпела. Моя сильная девочка. Это же она. Сомнений нет, только страх, что проснусь сейчас и все миражом окажется. А когда петь начала — меня пробрало всего. Потому что я ее голос по ночам слышал, иногда мне даже казалось, что мимо люди проходят и где-то в толпе я слышу знакомый тембр, и я бежал, как ненормальный, хватая за локоть какую-то девушку, а когда та оборачивалась, и я видел незнакомое лицо, от разочарования слабость по всему телу разливалась. Цеплялся за любую возможность, потому что невыносимо хотел найти.

И вот нашел наконец-то…

А когда сына на руки взял, они дрожать начали, словно в лихорадке. Такая волна нежности и восторга захлестнула, что я готов был на весь мир орать о том, что счастлив. Это невероятное чувство. Словно мне дали шанс получить все, что я потерял, и все, что было упущено мной в свое время. Только иногда мы понимаем это, пройдя слишком длинный путь. Это как обрести вторую жизнь, пережив клиническую смерть. Когда ты открываешь глаза, и даже унылая палата, в которой лежишь, кажется тебе райским местом. Когда все цвета вокруг становятся ярче, чувства острее, и даже за вчерашние проблемы и заботы хочется благодарить.

— Вы — моя жизнь, понимаешь? — обнимаю Александру и чувствую, как скулы напряглись, а перед глазами поплыло вдруг. — Не жил раньше… и не смогу. Ты хотя бы представляешь, каким этот проклятый год стал для меня? Неизвестность — это самое жуткое, что может переживать человек. Хуже, чем смерть. Поверь. Сдохнуть самому хотелось. — Не говори так, Андрей… даже думать о таком не хочу. Как нашел, любимый мой… Расскажи. Почему так долго? — Потому что скрывали тебя… Очень хорошо скрывали… Подруга твоя.

— Башира?

— Да… и думаю, это не единственный вред, который она нанесла.

— Правда?

Веки тонкие с длинными ресницами опустила, а в глазах слезы блеснули.

— Да… Боже, сколько же времени я потеряла, слушая ее, Андрей… Она ведь убедила меня в том, что не нужна я… Что ты своей жизнью живешь, что не ищет меня никто. А я умереть хотела от мысли этой.

— Моя бедная девочка. Я сам во всем виноват. Сам… Что отпустить тогда смог…

Волосы ее пятерней сгребаю в горсть и между пальцев пропускаю, как нежнейший лен. Такие светлые и мягкие. Пахнут умопомрачительно, и я до сумасшествия хочу лицом в них зарыться, впиться в них ладонями, намотать на запястье, когда брать ее буду. Гребаный год мечтать об этом, сатанея от тоски и воспоминаний.

— Не хочу больше думать об этом… не хочу… забыть хочу кошмар весь этот. Ведь теперь все иначе будет… Мы уедем далеко-далеко? Спрячемся?

— Нам не нужно больше прятаться, любимая. Знаю, что в это сложно поверить, но… с прятками покончено.

— А как же…

— Ахмед? Забудь о нем, ты больше никогда его не увидишь.

Клянусь.

— Но как это возможно?

— Вот так, Александра. Его нет… Все. Забудь. Считай, что он далеко уехал и больше не вернется.

Прикрыла рот рукой, видимо, думая, задавать ли тот самый вопрос, который повис в воздухе.

— Я всем сердцем желаю, чтобы было именно так. Но ведь есть еще дядя Саид. Андрей, он просто так не отступит, особенно, если ты… сделал это.

— Не переживай, моя маленькая. Тебя ждет очень много сюрпризов… ты все узнаешь… Я хочу побыстрее увезти вас отсюда.

А ведь ей и правда предстояло многое узнать. Я же тогда оказался прав. Ахмед не был отцом Александры. Правда, он и сам об этом не догадывался. Как и о том, что у Саида был роман с Ириной. Они встречались тайком, выжидая нужного момента, чтобы он помог ей сбежать.

Саид не был так силен на тот момент и не имел необходимых связей, но, в конце-концов, помог Ирине скрыться. Не знаю, что между ними было на самом деле: секс или какие-то чувства, потому что я так и не понял, каким образом Ирина попала в дом Ахмеда и почему ее держали там насильно, но мог предположить, что Бакит уже тогда занимался работорговлей. Поставлял своему братцу игрушки бесправные и годные для любой нужды.

На бесстрастном лице Саида я не видел ни одной эмоции, когда он мне рассказывал, кто такая Ирина и кем она была для Ахмеда. Самым парадоксальным было то, что он и сам верил в отцовство брата, ведь мать Лексы была его любовницей (хотя Саид употребил совсем другое слово), долгое время работала в его доме. Ирина побоялась признаться, думая о том, что Саид, которому не нравилось такое обращение с женщиной, не рассчитав силы, пойдет против Ахмеда, и тот, узнав правду, уничтожит и ее, и его, и их дочь. Она таким образом хотела защитить малышку. Она верила, и не напрасно, что даже такой монстр и ублюдок, как Ахмед Нармузинов, все же не посмеет причинить вред собственной дочери. И ее можно было понять, она слишком хорошо изучила этого больного на голову маньяка, чтобы предугадать его действия и реакции. Нет, у него не было за душой ничего святого. Но были какие-то свои больные принципы и фанатичные идеалы. Притом в семье Нармузиновых не рождались дети. Александра была единственным ребенком. И когда после неоднократных разговоров Ирины я сложил все воедино, то понял, что рано или поздно для каждого приходит время истины. И, как ни странно, после того, как она призналась мне во всем — чужому, по сути, человеку, то пошла на поправку. Наша память, как невидимый палач, решает, в какой момент пощадить нас, а в какой уничтожить. Груз вины и дикого страха сковали ее кандалами мнимого безумия, блокируя то, что разрушало ее душу. И когда она смогла наконец-то сбросить эту тяжелую ношу, даже выражение ее лица изменилось, плечи распрямились, и она заплакала. Не истерически, не навзрыд, а так тихо, отчаянно, с облегчением и благодарностью. Я обещал, что очень скоро она встретиться с дочерью. Что все эти годы ее мучений не были напрасными. Что сука-Ахмед гниет в земле и больше не посмеет их и пальцем тронуть. Она как-то, слегка смущаясь, спросила, как живет Саид сейчас, близок ли он с Сашей, и я успокоил ее, сказав, что он стал ее ангелом-хранителем рядом с тем чудовищем, с которым находилась ее дочь. Пусть это было правдой с очень большой натяжкой, но это именно то, что нужно было сказать сейчас. Я ни на секунду не забывал, что говорю с очень больным человеком, пережившим самое жуткое насилие и страшные лишения в течение многих лет. Думаю, она хотела знать и о его личной жизни… но всему свое время. Это те материи, в которые посторонним вход воспрещен, и я понятия не имел, чем дышит настоящий отец Александры. Более сдержанного и замкнутого человека я раньше не встречал.

Мы с Александрой ехали в машине на заднем сиденье, и я глаз не спускал с сына и моей девочки. Ни на секунду отпустить ее не мог, так, словно стоит мне только моргнуть — и их здесь не будет. На сына смотрел и прислушивался к спокойному дыханию.

— С ним точно все в порядке? Может, разбудишь?

— О Боже, Андрей — засмеялась впервые так искренне и легко, — зачем? Ты знаешь, что когда ребенок спит — это золотое время для его родителей?

Так умно рассуждает, такая юная… не верится, что у нашей бешеной страсти такие серьезные и сводящие с ума последствия. Сын. Мать вашу. У меня есть сын. Савелий Андреевич Воронов. Это охрененно звучит.

— Я не знаю. Иногда мне кажется, что он лежит как-то слишком спокойно и мне это не нравится… Обвила за шею руками и на ухо шепнула:

— Дурачок мой… он просто спит… спокойно и сладко, потому что мама и папа рядом.

И тут я вдруг почувствовал кожей что-то горячее — она расплакалась. И у самого глубоко в груди закололо.

— Не плачь, пожалуйста. Теперь мама и папа всегда будут с ним рядом…

— Это от счастья, Андрей. Боже, как же я мечтала услышать эти слова. Как часто, когда пела ему колыбельную, валясь с ног, я представляла, что ты стоишь позади и вот-вот прикоснешься, обнимешь за плечи и на руки подхватишь, чтобы уложить на кровать…

Мне каждое ее слово, как ножом по сердцу. Бедная моя, маленькая моя девочка. Никогда не прощу себе этого, этих чертовых месяцев вдали от меня, ее бессонных ночей, в которые она по частям умирала, но собирала себя заново ради нашего сына.

— Я люблю тебя…

Это впервые, когда я произнес эти слова. Никогда раньше не говорил, и об этом жалел не меньше. Как часто мы не успеваем сказать людям главное, думая, что успеем, что еще не время, забывая, что каждое произнесенное наше слово в какой-то момент окажется последним.

Она замерла… сидела несколько секунд, не шевелясь, а потом обхватила ладонями мое лицо и долго-долго в глаза смотрела, чтобы потом прикоснуться к моим губам своими и, едва касаясь, сказать:

— И я люблю. Так люблю, что мне страшно…

Черт. Что же меня сейчас словно наизнанку выворачивает. Не могу сидеть вот так спокойно, хочется остановить чертову машину и выйти из нее, вдохнуть воздух полной грудью, и целовать ее до исступления.

— Больше никаких страшно… Люблю тебя…

— Скажи еще раз… потому что мне кажется, что это сон.

— Люблю… Как одержимый люблю… И это не сон…

— Я ведь оплакивала тебя до самой нашей встречи, жить не могла нормально, понимаешь? Почему так поступил со мной? Знал, что сейчас любые слова прозвучат глупо и жалко, как дурацкое оправдание, которое не выдерживает никакой критики.

— Тебя не должно было быть там… Никто не должен был попасть туда, кроме… Нам пришлось лгать, любимая… — Но как все произошло? Ведь тебя видели… там. И кто этот человек, которого?..

Как же все-таки паршиво от этих ее вопросов. Я знал, что моя девочка не питает иллюзий на мой счет, но рассказывать о том, что я без тени сомнений подставил под пулю другого человека, пусть даже я ни на секунду не жалел об этом, не хотелось. Она и так настрадалась.

Это Фиму расстреляли тогда в центре города. Я не убил его тогда, как будто чувствовал, что пригодится. И когда он пришел ко мне с ребенком на руках, корчась от ломки и умоляя, чтоб денег ему дал… я мальчика забрал и сказал, что сам о нем позабочусь. Что конченому наркоману ни копейки не дам, потому что скорее ребенка уморет, чем он откажется от очередной дозы. Он затаил злобу тогда, через бывших напарников с людьми Ахмеда связался, поэтому и сорвалась тогда вся наша затея, когда Александра к заправке не приехала.

Только Фима в последствии, как оказалось, и правда к ребенку этому привязан, готов был на все ради того, чтобы его вернули. Я пообещал… знал, что лгу, но пообещал, что отдам. Хотел запустить пулю в лоб твари, только подумал, что должников лучше держать в живых. Некоторое время. Особенно если в твоих руках крючок, на котором тот плотно сидит.

И когда мы с Максом и Изгоем думали, как использовать ту информацию, которая у нас оказалась, то мне сразу Фима на ум пришел. Собаке собачья смерть. А мальчик? Пока что он побудет в больнице, пока я не выясню кое-что весьма и весьма важное… Просто не время пока. И вот, в очередной раз, когда Фима умолял дать увидеть племянника хотя бы одним глазком, я сказал, что согласен, но только после выполнения одного задания. Тот согласился, не задавая лишних вопросов.

Ему заранее даже такую же татуировку набили, как у меня на руке была — для формальности. Для протоколов опознания и экспертиз всяких. Понятно, что все, кто был вовлечен в это дело — прекрасно знали об этой спланированной мистификации. И именно об этом мы и толковали тогда с генералом ФСБ. Чтобы похоронили без шума, никаких СМИ, усиленная охрана и ограниченный список "гостей". Фиму приодели… Одежда, обувь, темные очки… Я зашел тогда в задние бизнес-центра и сразу же вышел… Только это был не я… Шагал, делая вид, что забыл что-то в машине. Это заняло секунд десять. Фиму сразу же сняли тогда. Расшибли голову всмятку, и вторым выстрелом в лицо. Это, можно сказать, везением было. Когда тело есть, дело есть, а лица нет… Черный юмор, но уж как есть.

Мы ведь об этом покушении знали все до мельчайших деталей. Настю взяли тогда и держали под присмотром все эти дни — чтобы ублюдки, с которым она тогда общалась, не заподозрили ничего. Так и узнали о том, что они планируют…

А потом Настя так глупо и бездумно ушла "уйти из жизни"…

Но что поделать, это ведь "ее выбор"…

— Когда-нибудь мы поговорим об этом. Ведь главное, что все так, как есть, а не иначе, правда?

— Да, Андрей… Было бы иначе — я бы дышать перестала.

Понимаешь?

— Никаких если бы… С нас довольно.

— Твое слово — закон? — и смотрит на меня безумно нежным взглядом, а я чувствую, что, как и я, не хочет даже на мгновение из вида меня потерять.

— Ты всегда была умницей, Александра…

— Твоей умницей, Андрей… но законы все же надо пересмотреть и внести поправки.

И мы внесли… Вернее, внесла она. Александра сказала, что не хочет выходить замуж в белом платье. Потому что не хочет, чтобы ни у меня, ни у нее возникло дежавю, потому что этот день — только наш. Что не позволит никому и ничему его испортить. Ни одной мелочи. Ни одному воспоминанию. Ни одному слову или взгляду. Что все эти мелочи вроде белого платья, миллиона цветов, фаты на несколько метров давно потеряли для нее ценность. Она должна была получить все это, только при этом выть хотелось от боли и руки на себя наложить. А для нее главное — что со мной. Что страшно ей сейчас кричать о своем счастье. Что боится спугнуть. Сглазить. Вызвать зависть каких-то страшных богов, которые послали нам столько испытаний. Не хотела пафосных клятв, звучащих под звуки храмового органа и внимания чужих людей, которые, как падальщики, набрасываются на чужое грязное белье. Мы расписались на территории нашего дома, разделив свое счастье только с самыми близкими. Во время церемонии она смотрела на меня глазами, в которых смешалось счастье вперемешку со слезами. В них было столько всего — благодарности, счастья, волнения, любви, но самое главное, что в них больше не было страха.

К нам подошла Карина, и глядя по очереди то на меня, то на Александру, обняла обоих, и две мои самые любимые и родные девочки расплакались. Стояли вот так, не говоря друг другу ни слова, а потом Карина, вытерев белоснежным платком слезы, вдруг сказала:

— Простите меня за все… Я правда… желаю вам быть счастливыми.

— Ну все, после благословения дочери официальную часть праздника можно считать завершенной, — Макс взял Карину под руку и махнул головой музыкантам. А я подумал о том, что пришло время подарить МОЕЙ ЖЕНЕ наш первый танец.

Я хочу обвенчаться с тобой под сиреневым небом, Пусть горят, как в том стареньком храме, лампадами звезды.

Я хочу обвенчаться с тобою одной, где б я не был, Я хочу обвенчаться с тобою и рано, и поздно.

Я хочу обвенчаться с тобой под слепыми дождями, Пусть играет фатой подвенечной простуженный ветер. Я хочу обвенчаться с тобой и часами, и днями, Я хочу обвенчаться с тобою одной в целом свете.

Ты наденешь вечером платье подвенечное Из кусочков веры и любви.

Рядышком с надеждою и цветами нежными Чуть поправишь волосы свои…

Я хочу обвенчаться с тобой, когда падают листья, И земля засыпает опять, чтоб проснуться весною… Я хочу обвенчаться с тобой очень медленно, быстро, Потому что мы венчаны были самою судьбою.

Ты наденешь вечером платье подвенечное Из кусочков веры и любви.

Рядышком с надеждою и цветами нежными Чуть поправишь волосы свои…

(с) Клименков В.