Глава 12

   На медленно нарастающий рокот обратила внимание только тогда, когда  вертолет оказался почти над моей головой,  уже показавшись  из-за холма.  Военная, судя по торчащим то ли пулеметам, то ли пушкам и окрашенная в камуфляж  машина низко  пролетела  по дуге над краем села, вздымая ветер  и  скрылась за вершиной горки.  Стрекот и  рев стал стихать, удаляясь в ту сторону, куда  вчера ушли поисковики.  Я сразу же  сопоставила  эти два события – поиск воинских останков  и появление  военной машины.  Сразу же вспомнилось вчерашнее настроение и чередой пошли мысли…   Но что  могло случиться за такой короткий срок?  Хорошо хоть - военный вертолет, а не  санитарная авиация МЧС.  Ничего не приходило в голову.

   Пока я размышляла,  прошел звонок от Иры.

-  Привет, Ирусь.   Ждешь отчет о работе?  Я собиралась завтра к обеду, тут обрисовалась маленькая проблемка.  Но уже сейчас можешь заказывать  доставку малой техники  – грунт песчаный, подъезд удобный, объемы малые.  С учетом дороги – часов на десять.  Выжму по максимуму, чтобы мужикам  меньше лопатами махать.

-  Ладно…  Хорошо, я поняла, заказываю через два дня, идет?  Но я не только по работе,  Лянка,  Олег  звонил.  В общем…  он хочет поговорить с тобой не по телефону.  Я сказала, что ты на объекте в районе, место не назвала.  Но может  вам и правда нужно все  выяснить окончательно?

-  Я все ему сказала,  Ир.  Нечаянно получилось, но точно и емко.  Руководство к действию он получил.  А тут еще  работать, завтра подъедет заказчик и после этого мне нужен  хотя бы  один день… да,  в среду пускай подъезжают,  и Марк с ребятами тоже. Это все, Ирусь?

-  Ты бы все-таки не рубила вот…

-  Ну, тогда пока-пока, - нажала я на отбой.  Сам Олег не звонил.  Значит, все принял, и я тоже ситуацию приняла.  Но поговорить нужно будет – о  разделе имущества и дате развода, но  пускай это будет немного позже, когда я совсем успокоюсь.  Несколько дней ничего не решат, а сейчас видеть его будет еще… тошно.

   Баб Маня спала, а я не захотела  шариться по чужим шкафам и поужинала тем же супом.   Потом вышла на улицу  поработать. Уже  когда  стало темнеть и потянуло  влажной прохладой,  поднялась со скамьи и сладко потянулась всем телом.  Соловей орал в зарослях, буквально  захлебываясь,  яблоня роняла тонко пахнущие бело-розовые лепестки,  запах цветущей сирени  кружил голову.  Прохладно и свежо, тихо и  почти темно… и свист, и трели… переливисто, со щелчками и  горловым перекатом – сердце замирает.

   У нас на Дону  берега речных затонов  местами поросли такими  сиренями, что сквозь них не продраться.  И вот там соловьи  надрываются  хором, изо всех сил перекрикивая друг друга, а здесь старательно  солировал одинокий маэстро.  Но вот от ручья, из зарослей под вербами откликнулся еще один - засвистел-забулькал.  Уходить не хотелось, но  проклятущие  комары упорно выдавливали с рельефа в дом.  Репелленты  оказались  почти бессильны  - или принюхались, или  всерьез подсели, не иначе.  Я широко зевнула и раскинула руки  -  хорошо!  И опять потухла, вспоминая…  Даст оно мне жить когда-нибудь  -  думалось мрачно и тоскливо.  Два  дурных соловья  орали  не в такт и не в лад…

-  Заходи  уже, а то сожрут  и костей не оставят.

-  Вам  уже лучше?  Поешьте там супу, как раз для вас осталось.

-  Я простоквашки попила, - стояла она в дверях, -  ох,  и орут же  сильно, паршивцы.  Накличут…  не иначе, как любовь.

-  Точно - самая что ни на есть  «жизненная необходимость»,  - понуро согласилась я и вспомнила: - А тут вертолет летал, военный.  Я и подумала – с чего бы вдруг?

-  Разминирование, видать, -  покивала она со значением, -   почти каждый раз находят то снаряд, то целый  ящик  патронов.  Степан рассказывал…  хочешь – верь, хочешь – нет:  он смотрит – ветра нету, а два деревца чуть клонятся  к земле, будто кланяются.   Под ними  старый блиндаж еле угадывается, а в нем засыпанные землей ящики со снарядами.  Тогда тоже минеры прилетали, заодно и коробочки с костями увезли.

-  Пойдемте, а то и правда - за комариным звоном соловьев не слышно.

   Наутро глаза еле открылись – опухли и заплыли от слез.  Тогда я последний раз так сильно плакала из-за Олега.  Накрыло к ночи всерьез…   Дошло  до мозга  трезво и осознанно, именно так, как я и боялась -  что никогда больше не сидеть нам с ним вдвоем и не слушать соловья.  Больше не пригреюсь я в его руках, потянувшись за родным теплом и спасаясь от ночной прохлады.  Но это так - мелочи, поэзия отношений…  Дело было не только в ностальгии.  Просто я четко осознала то, что это все – назад дороги нет и той жизни тоже уже нет, и никогда  не будет.   Жизнь была моя – собственная и личная,  поэтому ее было жаль.  Все логично.  Я не истерила, просто обида душила страшная - слишком много он отобрал у меня: радость просто жить, уверенность в будущем, смысл  всех прожитых с ним лет.  И что  делать теперь, с чего начать, куда кидаться?  Да еще и моей Ирке втемяшилось, а значит, она будет добросовестно отрабатывать сводницей – до последнего вздоха и трепать мне нервы.  Но после этой ночи я перешла свой Рубикон окончательно или мне так казалось.

   Утро  выдалось  ясным и влажным,  короткий дождь прошел перед самым рассветом и оставил крупные  серые капли на траве.   Я  умылась у колодца,  позавтракала оладушками с  малиновым вареньем и тоже поучаствовала  - приготовила нам с баб Маней кофе.   Мне  крепкий, а ей слабенький и с молоком.  Прихватив свою чашку,  ушла под яблоню, где опять уставилась в ноутбук, шлифуя варианты.

    Беркутов нашел меня там же, тихо поздоровавшись с расстояния двух шагов, и насторожено оглядываясь вокруг.   Очевидно, свою машину  он оставил на горе и спустился к дому пешком.

-  Что вы так таитесь,  Владимир Борисович? –  тоже почти шепотом спросила я, рассматривая его в новом для меня образе – светлых бежевых брюках, рубашке без галстука и шикарных  кремовых туфлях с перфорированным верхом.

-  Хотите сделать сюрприз бабушке?  Я не советовала бы, ей сейчас не нужны  потрясения – вчера приезжала скорая.

-  Что с ней? – спросил мужчина, приседая возле меня на скамейку.

-  Возраст? – задумчиво предположила я, - вы зайдите, она  давно уже не спит.

-  Вставайте, Алена, пойдемте, мне нужно объяснить вам кое-что.

-  Вы о полиции?  Ко мне остались вопросы? – струхнула я, даже сердце дернулось.

-  Нет-нет… когда будете в городе, просто  подойдете туда. Ознакомитесь  и распишетесь в предварительном заключении о прекращении дела.    Не думаю, что будет продолжение. Я должен  рассказать вам  другое...

-  Может, сначала… -  обернулась я в сторону дома.

-  Нет.  Я прошу вас пройти со мной…   куда  здесь можно сходить?

-  А вы не знаете?  Это же ваша малая родина, кажется?

-  Именно.  Но был я здесь всего пару  раз – в детстве, а свою бабушку не знаю совсем,  даже не видел.

   Я  медленно встала, не отрывая взгляда от его лица.  Он нахмурился, сдвинув брови и сжав губы в тонкую полоску,  и отвернулся, оглядываясь вокруг:

-  Так куда мы с вами пойдем?

-  А давайте – к церкви?  Я уже побывала здесь во всех  интересных  местах,  но до церкви так и не дошла.  Там разруха и запустение, но  говорят, что на стенах   сохранилась роспись семнадцатого века и еще  угадываются  иконы.  Это недалеко, только вы можете испортить свои туфли –  сыро, - посмотрела я на дорогую обувь.

-  Ерунда.  Ведите, -  упрямо мотнул он головой.

-  А вы рассказывайте, -  напомнила я.

-  Да…  Я понимаю, что  такое положение вещей более, чем дико.  Больше того, я понял это только после вашего вчерашнего звонка.  Вы спросили – для бабушки ли я строю дом?  Нет, Алена,  тогда даже мысли о ней не возникло, я думал… неважно, но не о ней точно.

-  Вы даже не подозревали о ее существовании? – не верила я, - такое только в индийских фильмах бывает, честное слово.

-  Почему же?  Просто я  не был уверен, что она  жива  до сих пор.  Последний раз я вспоминал о ней  лет десять назад.  Тогда здесь то ли формировалось новое хозяйство, то ли менялось руководство, но пересматривались кадастровые планы.  Меня известили, и этим занимался мой юрист.  Он  доложил, что в доме живет старая женщина.  Я понял, что моя родственница еще жива и не стал продавать участок.  Это все.

-  Все?  -  удивилась я,  сворачивая  по  сырой  луговой траве на тропинку, которая круто поднималась  в гору и терялась  между деревьями:  - Кажется, нам сюда…  Ну, все так все – как скажете.

-  Вы не понимаете…  Еще мой отец и его брат – сыновья этой женщины, не хотели иметь с ней ничего общего.  Всякие  упоминания о бабушке  пресекались взрослыми, а мы  иногда по-детски  задавали такие вопросы.  Я не буду повторять то, в чем не уверен на сто процентов.   Но я вырос с этим, это вложили в меня с детства.  Упоминание о ней  не приветствовалось в наших семьях.

-  А причина? –  настойчиво интересовалась я, останавливаясь на вершине холма возле покосившегося деревянного строения.  Вокруг  темных  стен  оставалось  небольшое открытое,  поросшее травой пространство, а дальше, обнимая  его и организуя  камерный ансамбль, поднимались высокие деревья.  Креста на церковном куполе не сохранилось.  Под  самыми стенами виднелись три небольшие могильные плиты из битого временем  камня с полустертыми надписями на них.  Над двумя  старинными захоронениями даже сохранились низкие  каменные кресты.  В церковь можно было войти свободно, но я не спешила делать это, а смотрела на мужчину и понимала что, что бы он ни сказал сейчас, я останусь на стороне  бабы Мани.

-  Причина?   Я не хотел бы говорить об этом.  Просто объясняю, почему не знаком с этой женщиной.

-  Хорошо.  Тогда куда вы хотели отселить ее, если собирались снести старый дом?

-  Алена!  -  слегка повысил он голос, но сразу же взял себя в руки: -  Я не знал, не был уверен – жива ли она вообще?  Безусловно,  теперь я пересмотрел свое решение – этот дом будет принадлежать ей.

-  Не думаю, что это решит проблему.  Потому что  ей нельзя больше оставаться  одной - не тот возраст и не то здоровье.

-  Хорошо…  хорошо, я понимаю, все понимаю.  Эту женщину выгнал из дому муж за ее поведение.  С тех пор у нее нет семьи,  сыновьям было по  двенадцать лет.

-  И за что?  За что ее выгнали?  Дети – понятно, что им говорили, тому они и верили.  Но какое-то объяснение все-таки должно быть?

-  Да!  Эта женщина  была кем-то вроде местной куртизанки.  От нее даже откупались продуктами и деньгами, чтобы она отступилась от мужей.  Я не хотел говорить это, но вы же не успокоитесь?

-  И  все же вы сказали…   И  очень упали в моих глазах, Владимир Борисович, хотя вряд ли вам есть до этого дело.   Извините, - опомнилась вдруг я, вспоминая, что обязана ему своей свободой.  Это не оправдывало его, но мне нужно бы быть более  сдержанной, а попросту - не лезть в бутылку.

-  Так что будем делать с домом? –  мирно уточнила я.

-  Строить, - твердо ответил он, -  мы войдем внутрь?

-  Не боитесь? –  ухмыльнулась я, глядя в сторону входа – темного провала в серой от старости стене.

-  Не чую на себе греха.  Вы же об этом?  О том, что «не суди…»?  Я никого и не сужу,  просто объяснил вам.

-   Я о том, что строение, похоже,  ненадежно.  А вы…  оставили в опасности, оставили без помощи, даже не попытавшись разобраться, даже не поинтересовавшись… в голове не укладывается,  и опять - извините.  Я, наверное, не имею права…

-   «Не суди…»?  Так мы войдем или теперь уже вы боитесь?

    Я молча шагнула в пустой дверной проем.  Пол – то ли земля, то ли доски –  не угадывался  под  толстым слоем сухого голубиного помета.  Своим приходом мы спугнули жильцов этого дома – под крышей гулко и резко захлопали крылья – со стропил сорвались голуби, заметались и вылетели через одну из дыр в кровле.  На высоком внутреннем куполе действительно, еще угадывались фигуры и лики святых – поодиночке и  группами.  Слева вдоль стены поднималась деревянная лестница с  частыми провалами вместо отдельных ступенек.  Я улыбнулась,  вспомнив Ромку – наверняка они с друзьями лазили и туда – на звонницу.  Даже с риском для жизни, а может, тогда ступени еще не провалились?

-  Я не чувствую себя правым, Алена.  Но и вины своей не чувствую тоже.  И  понимаю так же, как и вы – оставить все, как есть, уже нельзя.  Сколько ей лет?  - заговорил  Беркутов, оглядываясь и проходя  ближе к центру помещения.  Я подошла к нему, мы осматривались вокруг себя.

-  Точно не знаю – около девяноста.

-  Я обещаю, что  что-нибудь  придумаю, обязательно решу.

-  Дом престарелых? – горько улыбнулась я.

-   Всегда презирал  людей, родители которых доживают  там  свой век, -   резко и четко ответил он.

-  Аналогично. Тогда что?

-  Для начала – познакомимся с ней.  Она знает о моем приезде?

-  Да.

-  Будем  считать, что необходимая подготовка проведена, - улыбнулся он.

-  Постарайтесь, - попросила я, - я уверена, что все совсем не так, как вам внушили. Это просто не может быть правдой, я не верю.

-  Посмотрим.  Пойдемте отсюда.  Удивительно… - остановился он вдруг, - а вы заметили?  Здесь пахнет не едким птичьим  пометом, а травой…  полынью, кажется?

-  Не слышу… сухая пыль, как перед дождем.  Может, это знак вам – что вы на правильном пути?

-  Буду надеяться, что достоин  такого знака.  Вы уже  не сердитесь на меня?

-  Я не сердилась, я просто не понимаю.  Моя бабушка  моложе, но почти слепая…  я очень люблю ее, все любят.  Два раза в год я обязательно вырываюсь домой, что бы там ни было.  Потому что понимаю – каждый день может стать для нее последним.  Это случится  уже скоро – мы все внутренне готовимся и я каждый раз прощаюсь навсегда, стараясь не показывать этого. Но она сама все понимает и плачет.  У меня в голове не укладывается…  Как же так можно было?!

-  Я не знаю, правда, не знаю.  Но это уже не важно - как раньше не будет.  Вам не стоит так беспокоиться, это же моя бабушка, - успокаивающе  коснулся он моей руки и перехватил ладонь, переплетя  наши пальцы.  Я посмотрела на это, а он отвернулся, потянув меня за руку:

-  Время,  Алена, время…

   Опять я шла рядом с посторонним мужчиной,  а он держал меня за руку.  Тогда, с Романом, я даже не задумывалась об этом.   А сейчас  это воспринималось очень остро и неловко, но выдергивать свою ладонь из его руки я не стала.  Этот его порыв – взяться за руки, выглядел  очень беззащитным.  Сильный и  уверенный в себе мужчина, похоже, нуждался в небольшой поддержке перед предстоящей встречей и тяжелым разговором.  И даже, скорее всего, потому что чем ближе мы подходили  к дому, тем крепче становилась его хватка.