Глава 29

   К родительскому дому мы добрались в самый солнцепек.  В саду под  огромной грушей, такой старой, что нутро ее было одним огромным дуплом, стояли столы с количеством посадочных мест человек на пятнадцать.  Проходя к дому мимо груши, я шепотом отметила:

-  Коль, сидеть под ней все страшнее и страшнее, а мне жить сейчас хочется особенно сильно.

-  Посмотришь потом – батя зацементировал  ствол.  Теперь это считай - бетонный столб, а выкорчевать… ты что – это же «Бера» и груш с нее не меряно.

-  И ос тоже - ух, - вспомнила я истекающие медовым соком груши, подбородок, руки в этом соке и тысячи ос над  кучами падалицы под деревом. Нашей с братом обязанностью было собирать ее и уносить из сада.  Таскали ведрами, отмахиваясь от осиных полчищ.  Не единожды были ими кусаны.

   Наконец, вошли в относительную прохладу дома – каменного, большого, с надстроенным десять лет назад  деревянным вторым этажом.  Делала проект я, перепланировкой и стройкой  тоже руководила я и сейчас с удовольствием осматривалась вокруг, а потом  обнималась и расцеловывалась с родственниками.  Кого-то из женщин я уже видела в саду, пробегающих с тарелками в руках, кивала, махала им руками и невольно принюхивалась –  в желудке ощущалась пустота,  сказывались двое голодных суток.  А настроение зашкаливало от немыслимой эйфории, я и шла-то – не шла, а танцевала, летела над землей.

   То, что нужно будет объясняться с родителями, выдать свою военную тайну Коле, потом возвращаться непонятно куда, а перед этим – опять в Длинное, которое больше не казалось мне таким уж привлекательным – до следующего цветения липы…  Это сейчас было не важно – я переживала самое, наверно, счастливое время в своей жизни, хотя УЗИ  Валя не советовала и точно сказать пока ничего не могла – матка в тонусе, так перед месячными так и должно быть.  Ждать задержку?  Да вообще не вопрос – я-то знала, что там уже не пусто, потому что сама себя не узнавала с этими переменами настроения и слезливостью.

  -  Переоденься, Аленка, - гладила меня по спине мама, - в жару пропадешь в шелках своих.

-  Они натуральные, мам, - обнимала я ее в ответ, -  переоденусь, само собой, только после душа.

-  Я недавно набрал воды, еще не прогрелась, - прогудел батя, - к вечеру будет, как парное молоко, а то – на речку сходите.

   Я радостно встрепенулась, но потом вспомнила о нынешней экологии, благополучие которой сейчас везде под большим вопросом – особенно в низовьях  рек.  А еще о не совсем определенном, но скорее всего - нежном своем состоянии, и  засветилась ему в ответ:

-  Спасибо, батя, тогда в душевую схожу перед сном, - и повисла у него на шее, еле дотягиваясь, чтобы обнять.  Коля был таким же высоким, как он, и мы с мамой казались совсем маленькими рядом с ними.

   Он слегка приподнял меня на весу, отметил: - Худая, что ли?

-  Откормите, она на целую неделю к вам, -  подсказал брат, - а бабаня спит?

-  Спит, к столу потом выйдет, с ней в комнате Боровичок – рисует.

   Боровичком звали старшую дочку Коли – мою племянницу.  Она не была толстой, скорее – плотной, сбитой.  Был еще племяш Саша четырех лет. Коля спросил маму:

-  Ты что – Аську сюда позвала?

   Мне не понравилось, как он это сказал, я не поняла  этот его тон, как и мамин виноватый ответ: - А как, Коль?  Племянники же Аленкины, давно не виделись.  И ты мою сторону знаешь…

-  Да уж знаю, маманя, - скрипнул он зубами, а я сделала для себя зарубку на ум – узнать потом, в чем тут у них дело, и почему на этом празднике жизни Коля не хочет видеть свою жену?

   Скоро мы сидели в тени под грушей,  и мне совсем уже не хотелось уходить куда-то и скрываться от родни, как собиралась вначале.  Валя сказала, что к вечеру температура может подниматься, но в этом нет ничего страшного. А сейчас, выслушав пожелания здоровья и похвалы моему цветущему виду от родственников, я с удовольствием пробовала все угощения, приготовленные мамой.  Отказавшись от рюмки прошлогодней вишневой наливки и объясняя это жарой,  наелась до отвала и стала прислушиваться к разговорам за столом.  Все почти то же, что и всегда – преимущества роторной системы обмолота, недостатки молотильного барабана и классического соломотряса, цены на  семенную суперэлиту в этом году…

-  Коль, а они  о чем-нибудь  другом говорят когда? - шепнула я брату.

-  А то, - усмехнулся  он, - отбраковка, типичные колосья, стабильность многолинейных сортов, потомство, каждый колосок знать в лицо… они живут этим, радуйся, что уже смирились.  Так что  пускай себе.  Дела идут неплохо, кажется...

-  Кажется?

-  Я редко бываю у них, Алена.  Чаще, чем ты, но все равно редко, а заводить разговоры на эту тему...

-  Длинный у нас будет разговор.  Я говорила, что у меня к тебе дело?   Когда ты сможешь?

-  Сегодня и смогу.  Пойдем вечером на Дон, посидим…- смотрел он на  Настю, которая подходила к нам.  Колина жена была тоненькой, как девочка и рыжей.  По-хорошему рыжей – по красивому, и моложе его на шесть лет.  Как и я, она была в просторном сарафане и балетках.  Она  шла к нам, и Колька смотрел, как она плывет, а потом отвернулся.  Настя  поздоровалась со мной, неловко ткнувшись в щеку, спросила у мужа,  глядя куда-то в сторону:

-  Коля, ты будешь сегодня дома?

-  Не знаю.  Если и буду, то поздно, - нехотя отозвался тот, - сестра приехала.

-  Хорошо, тогда я пойду – посижу вместо Боровичка с бабаней.

-  Ага, иди, - разрешил брат.

    Настя  поплыла в дом, а он опять смотрел… потом, почувствовав мой взгляд, криво улыбнулся и  опрокинул в себя рюмку.  Я попросила:

-  Не напивайся, ты нужен мне трезвым.

-  Вторая, Ален.  Я больше двух не пью… и еще я закусываю, - набросился он на еду, чтобы я не вздумала, очевидно, распрашивать дальше.  Все это не нравилось мне категорически.

   Народ постепенно оживился, несмотря на жару - иммунитет на нее сказывался.  Вино веселило, и на том краю стола вскоре запели…  А я увидела бабаню, которую подводила к столу Колина жена и поспешила навстречу.  Усадила ее рядом с собой, разговорилась с ней, стала кормить и  отвлеклась от основного действа.

   Совсем  пропустила, как спели «Скакал казак…», потом еще что-то, а мы говорили с бабушкой о моей работе, о дороге, погоде у нас, о новых  вагонах с туалетом в каждом купе и кондиционером…  И вдруг я насторожилась от словосочетания, прозвучавшего в следующей песне –  мазнуло что-то по сознанию… что оно там затронуло –  без понятия, потому что никаких ассоциаций начало песни вызвать не могло.  А может, дело было в общем ее смысле – я же хорошо знала ее и помнила.  А только я  смолкла на полуслове -  горло  пережало, затрудняя дыхание.

-  Не для меня… - глубоким басом завел батя, - цвету…еут са-ады…

-  Не для меня Дон разолье-отся, - грянули хором родственники, - там се-ердце девичье забье-ется… с восторгом чувств – не для меня…

   Коля тронул меня за плечо, я обернулась, как во сне… брат провел ладонью по моей щеке, вытирая с нее слезы,  спросил в ухо: - Соскучилась?

    Я отрицательно мотнула головой, прислушиваясь к песне –  вся была там – в ней:

-  Там дева с черными бровя-ами… - она  растет не для меня-а….

    Пережатое горло потихоньку отпускало.  Я глубоко вдохнула, набирая полную грудь воздуха, улыбнулась брату – кривовато, наверное,  получилось, и в свою очередь затянула, присоединяясь:

-  А для меня-а…!   Кусо…еок  свинца-а!   Он, - задохнулась  внутренним рыданием, - в тело белое вопье-ется-а…!

   И смолкла…  больше не могла –  сцепила  челюсти, потряхивало, будто в истерике, а может, это она и была.  Потому что -  «признайся – для меня  выросла такая, меня ждала?»…   Боже-Боже… - заливалась я слезами.  Бабаня погладила меня по спине, потянулась через меня, толкнула Колю:

-  Плохо девке, пойдите… пойди-пойди, уведи ее куда, а я тут пока посижу.

   Брат обнял меня за плечи, поднял и повел мимо стола, кивнув гостям: -  Устала в дороге,   растрогалась… песни наши такие…

   И народ затянул с удвоенным энтузиазмом: - И  кровь горячая прольется-а…

   Твою ж…

-  Вот же, - смеялась и плакала я, - куда ты меня тащишь?  Никто бы и не заметил, нашего батю все одно не переорешь.

-  А зачем оно тебе?  Вдруг там и правда  есть кто-то  внутри?  Бабаня приказала увести, а она знает, что говорит.

   Пройдя через сад в заднюю калитку, мы пошли к Дону по мягкой пыльной  грунтовке.  Над ней нависали такие же пыльные деревья, жарило солнце.  Правда, ближе к воде задул ветерок, потянуло речной свежестью, мы спустились вниз и сели в тени высокого куста на траву.  Я уже успокоилась и, вдоволь насмотревшись на легкую волну и почти болезненные для глаз отблески солнца на ней,  повинилась:

-  Просто наболело, сорвалась – каюсь.  Потом все тебе  расскажу.  А  вот у тебя точно что-то случилось.

-  Я уже два месяца не живу с ней.  Подсказали люди, пришел и  увидел… - махнул он рукой и отвернулся в сторону.

-  Коля-я…   в кровати? – не верила я сама в такое совпадение. Он повернулся на мой умирающий голос, внимательно вгляделся в  лицо.

-  Та нет…,  дело  не дошло.  Но поцелуй был ну очень страстный, –  нервно хмыкнул он,  ломая веточку, - развестись батя не дает.  Говорит – дети не виноваты, а они видят меня -  дети?  И раньше не видели, вот и…

-  Думаешь – поэтому? – осторожно поинтересовалась я.

-  Ален,  я ж не по пьянкам и по бабам?  Я на службе, вообще-то. Я ее отпустил, - грыз он веточку, - так не уходит же, плачет – ошиблась она, не было ничего.  Не было ничего – это если б я какую шалаву походя,  разложил и забыл сразу.  А я никогда, Ален, хотя не только…, а и  убить иногда хотелось.  Но не трахал и не убивал.  А  она, Ален…  Баба не просто так, а с душой  все делает – нужно ей.  Ну, а мне теперь не нужно – все шалавы мои.

-  Коля…

-  Не могу, Ален, и не смогу  уже, хотя люблю до безумия – пытался, пробовал…  себя не переступить. Шалавы чище… Больше спину не подставлю, ну нах… - быстро оглянулся он за спину, прошептал: - Та задра-ал…

-  Я тоже до сих пор боюсь, -  кивнула я, помолчала и призналась: -   а я Олега застала в постели  с соседкой.

-  С-сука… нах.. да во… б..ь! – подхватился он с места и стал быстро раздеваться.  Разделся до семейных трусов, кивнул мне: - Не бойся, я вдоль.

    И прыгнул с берега, поплыл быстрыми саженками, а я сидела, обхватив колени и смотрела.  Здесь было хорошее дно, я уже и сама бы искупалась, но мало ли… экология. И улыбнулась, вспоминая причину боязни, но теперь это получалось  печально.  Жаль было Кольку,  немного – себя, а больше всех жаль было Ваню.  Уехав из Длинного, я потихоньку опускалась с небес на землю и начинала понимать, что шанс вытянуть его оттуда настолько мизерный, настолько… не реальный вообще?   Нащупаю ли я ту единственную возможность, если она вообще существует?  А  должна бы, потому что во всем, что происходит, есть свой смысл, даже если происходящее бессмысленно на первый взгляд. Все равно когда-нибудь аукнется -  не сейчас, так в следующем поколении, но смысл есть всегда.

    Коля немного охладится, остынет от того, что сжигает его изнутри – то, что я нечаянно раздула, задав неудачный вопрос.  Его  Настя…  бабаня еще до свадьбы сказала, что «дохлая» она.  Мы тогда поняли это, как субтильная.  А оказалась, что и правда - дохлая.  Да, мент  сутками на работе, да – мало помощи от него, так он обеспечивал ей эту помощь, мобилизовав родню, знакомых, друзей…  Дохлая, как есть.   Но еще есть Боровичок и маленький Сашка – это замкнутый круг.  И  окончательно решать Коле.

-  Какое у тебя дело, Ален? – спросил брат,  снова садясь рядом со мной на траву, отмахнулся: - Трусы  мигом  высохнут.

-  Отвези меня в станицу Боковскую.

-  Ни фиг ты…  это ж куда ехать! - кивнул он, соглашаясь: - Если  нужно – отвезу.  А за каким, расскажешь?  Или уже  по дороге?

-  По дороге лучше бы не надо.  И сейчас тоже…  жарко сильно, пошли обратно.  Думала, только тебе рассказать, а теперь хочу и бабане.  Если ты говоришь – скоро ей туда…

-  Не я, Ален – маманя говорит.  Бабаня давно уже нюх потеряла – совсем почти.

-  Нюх… обоняние, что ли?

-  Да, - тряхнул брат мокрой головой, - говорят – тоже к этому самому.  Так что, может, лучше без нее?  Она и так из-за меня переживает.

-  Ничего… если уж гадючек не боится,  может мне подскажет что?  Перед уходом ум проясняется – я тоже слышала. В том смысле, что понимается многое уже, будто со стороны – той уже.  У меня такой разговор, что может и задержит ее.  Странный разговор, если честно.

-  Не боишься говорить так? – оглянулся на меня брат.

-  А чего тут бояться, Коль?   Просто жаль. Она дала нам время привыкнуть. Сама спокойно ждет…

-  Ладно.  Тогда возьмем ее  вечером на Дон – пускай погуляет. Искупаемся с тобой, а потом посидим втроем.

   Посидим, погутарим – улыбалась я, и  искупаемся… тампон мне в помощь – отказывать себе в купании больше не хотелось.  Потом ополоснусь в душевой.  Хорошо было сейчас… я медленно шла за братом, загребая босыми ногами жирную дорожную пылюку.  Нога тонула в ней,  она, как вода, сочилась  между пальцами – черноземы.