Глава 46

   Подождала, когда  такси скроется за углом и нога за ногу поплелась обратно в квартиру Ирки.  Дышать было трудно, что там лепетала в конце Кольке, вообще не помнила. И почти ранки от ногтей на ладонях… чтобы не сорваться и не заорать:

-  Да взгляни же на меня внимательно!  Ну,  вспомни же меня, Ваня!

    Это сильно!  Это слишком... Пронзило осознанием, а  радости нет. Почему нет радости?   Ждала, что будет не так…  и, наверное, не очень уверена - может, просто совпало?  Опять нет ясности, только вдруг -  озарение и сразу же – сомнения.  А хуже неопределенности только бессильное отчаяние.  Я любила, чтобы «да – да», а  если  нет, то уж нет.  Мне.  Нужна.  Ясность.  А сейчас нужно просто  пережить тот факт, что это может быть Ваня и  ему на фиг оказалась не нужна я!  Пережить и хотя бы немного успокоиться,  а то даже думать трудно - мысли мечутся.

   Если душа  теряет свой дом, то куда она девается?  Что-то там о чистилище…  проще говоря – она на передержке.  Потом ей определяют место, или она сама его ищет и находит.  И вот, представим себе, что эта душа уже в новом теле, а это пока всего лишь оплодотворенная яйцеклетка.  Тогда вариантов только два – или никакого переселения душ нет, и тогда святой отец прав.  Или же  опыт прошлой жизни, а соответственно и память о ней, к новому телу  не прилагаются.  Вывод –  если человек в другом теле, то он не может помнить прошлого.  Сохраняется только самая его суть – психотип, скорее всего. А остальное нарабатывается опытом новой жизни.  И тогда  поцелуй без языка не отличительный признак особенности поведения Вани, а дань тому времени.  А французский поцелуй  Николая – результат  жизненного опыта, обретенного в наше время.  И я  что – всерьез ждала, что Ваня предстанет передо мной в промасленном комбинезоне и скажет:

-  Вот он – я, явился к тебе, как и обещал?

   Бред же… чем я только думала?   Но эти двое мыслят одинаково.  У них одинаковая реакция на один и тот же вопрос, больше того – ответы почти слово в слово.   Сейчас, когда я стала что-то понимать и соображать…  осознание собственной тупости опустило себя любимую,  как особь мыслящую,  ниже плинтуса.

   Присела на лавочку возле подъезда,  прикрыв веки и вспоминая дословно.   Я спросила тогда Ваню:

-  Ты любишь липу?

-  Какую Липу?  Что ты…  дерево? – не сообразил он сразу, а потом понял – о чем я, и  улыбнулся: - Смешная… Нет, липу я не люблю.

    И объяснил еще, почему не любит.  А  Николай? Он ответил:

-  Какую Липу?  А-а-а… ты о дереве?  Смешная… Цветы, запах?  Терпеть не могу, ненавижу.

   А с чего бы  Николаю так не любить ее?  Вкусно же пахнет, тонко и ненавязчиво. Разве что – аллергия?  Сейчас  она есть почти у каждого – на все, что угодно.  Но то выражение, с которым они произнесли это «Липа»...?  Оно одинаковое,  они оба почему-то решили, что это женщина.  Будто оба считают, что любить можно только женщину, а дерево любить  – смешно.  И я смешная, потому что задала смешной вопрос. А может, это общая – мужская точка зрения?

   Из раздумий  вывел звук шагов –  мимо по тротуару шел молодой мужчина с пакетами в руках -  из магазина, наверное.  Уже закрыты давно…  разве что круглосуточный?  Мужчина… вскинулась я.

-  Извините. Скажите, пожалуйста, вы любите липу?

-  Чего?  А-а-а…  липу? Не, я больше - пальмы на турецком берегу, - заржал парень и, подмигнув мне, продолжил путь к своему подъезду. Ну, вот…  ну вот!

    Асфальт еще отдавал тепло, но воздух уже стал по ночному прохладным.  Было как-то по-особому хорошо и уютно  от горящих  окон, мелькания теней за разноцветными шторами и слабого уже шума от проезжающих машин, доносящегося с бульвара…   Я поднялась с лавочки. Нужно  домой, там Ирка и ей сейчас плохо.  Я это знала, потому что со мной тоже творилось…  горько, так горько за себя, но при этом и чуточку спокойнее.   И чуть легче   от того, что Николай сказал, что он не остался бы – даже ради меня.  Даже…  Просто - чтобы выжить, и даже – ради меня.  Оговорился? Или  сказал, как думал?

    Почему тогда, как чужой и зачем целовал?  Хмыкнула, поднимаясь по ступенькам – да все по тому же сценарию – я предложила, а он не отказался.  Будь мы не так на виду, может и до чего поинтереснее дошло бы. Определенно дошло бы – у меня крыша ехала конкретно.  Вот и сейчас... остановилась посреди лестничного пролета, взялась за перила - вдруг голова закружится?  Рухну еще, вспоминая, как  рукой обхватил за пояс… глубоко так - сгиб его локтя почти на середине моей спины, а пальцы на ребрах под грудью… даже чуть приподнял, как и тогда.  И ладонь на затылке – жестко, не двинуться, не отступить уже… тоже.  Надежно так, знакомо, будто дома побывала.  Тяжело вздохнула и потопала дальше - надумаю теперь, нафантазирую, а не нужно бы этого – трудно будет.  Но и легче в определенном смысле – стало немного спокойнее за Ваню.

    Ирка не страдала и не плакала  - уже убрала после ужина и принимала душ.  Обе девочки  уснули.  Я прошла в спальню,   склонилась над кроваткой и долго смотрела на Аню – она спала тихо-тихо, приоткрыв крохотный ротик, раскинув ручки  и чуть согнув ножки в коленках.  В дверь стукнула Ирка:

-  Душ свободен.

   И молча прошла в спальню к Анжику.  Вот и правильно, я тоже не хочу  говорить о Николае.  Смысл толочь воду в ступе? Рвать разговором душу?  Нет смысла!

   Те дни, что Коля провел в нашем городе и виделся с нами, гулял со мной и племяшкой, ездил смотреть мой участок под строительство дома, столовался у нас,  водил нас всех в кафешку, которую мы указали ему, как самую безопасную, он был так же вежлив и ровен с Ирой.  Об этом у меня ни с кем из них  разговора не было.  Но когда брат уезжал, и я провожала его на  вокзал,  то не выдержала:

-  Коля, спасибо, что ты услышал меня и вел себя так… правильно.  Если Ира не нравится тебе, то оно было и не трудно, так же?

-  От ты  вроде и старшая, Ален, а  дитя дитем, - вздохнул он.

-  Сказал взрослый суровый дядька… - хмыкнула я.

-  Умный,  Ален, -  невесело покачал головой Коля, - ты о чем мне рассказала?  Как я понравился ей пять лет назад – молодой, веселый  и красивый, без забот, как теперь оказалось, и хлопот?  А сейчас  я не просто  свободный мужик, при мне хороший довесок – двое спиногрызов.  И Боровичок уже требует, чтобы ее так не называли, представляешь?  У нее скоро переходной возраст начнется и что?  Нужны мы трое  кому-то, как ты думаешь?  Сможет кто-то заменить этой вредине  мамку?

-  Настя не объявилась? – осторожно спросила я.

-  Ты была права – приезжала.  Пожила в пустом доме одна – мы все у родителей, и опять усвистала.  Я не подошел туда, никто с ней не разговаривает – все поняла правильно, в общем, - отвернулся он, глядя, как пассажиры подтягиваются к вагонам – объявили  начало посадки.

   Вот так.  Негласный семейный суд и полный игнор в результате.  И вся станица в курсе дела и солидарна, само собой - если бы еще гульнула с местным, то постарались бы понять если и не все, то хоть кто-то.  А с приезжим...  приговор обжалованию не подлежит.  Может, девка и раскаялась, но тут уже  все зависело от Коли, а он "не подошел".  Хорошо его знает, если вот так - молча, уехала снова.

-  Коля,  я уверена, что Ира бы с радостью…

-  А я вот совсем не уверен,  Ален - зачем оно ей?  У вас тут работа, ваше с ней дело.  Спокойно все, тихо, устроено – хорошо так... Пускай уже у них дед с бабками да я – родные.  Хоть есть гарантия, что не обидим.  Чужие дети на фиг никому не нужны, поверь мне – насмотрелся на участке.

-  Зря ты… Ира не такая, она… - замолчала я, не зная, как передать все то, что почувствовала сама, когда услышала  признание подруги.  И поняла, что ничего у меня не получится, это будут просто    слова.  Если бы он видел ее тогда и слышал – другое дело, тогда  бы  он поверил.

-  Ага,  - согласился брат заранее со всем, что я собиралась сказать и напомнил: - Старики ждут вас, бабаня ждет, чтоб Аньку крестить.  Растите тут быстрее и приезжайте.

   Когда уже оставил вещи в вагоне, выскочил еще на минуту.

-  Не хотел говорить, но раз уж ты первая начала… Не заводи кавалера,  Ален, подожди  немного Николая.  Сильно ты ему глянулась,  сам мне сказал. Еще сказал - будет звонить.

-   Я  знаю – он и мне говорил, - ошарашено пробормотала я в ответ.

-   Ну,  как-то так…  давай тогда…

     Николай  звонил…  В самом начале наши разговоры были похожи на хождение по минному полю – осторожные-осторожные:   прощупать настроение, прислушиваясь с замиранием сердца к интонациям и звучанию голоса.  Потом обязательно обсудить  здоровье и успехи Анны.  Дальше – так же осторожно:

-  А как ты, Коля? – и затаить дыхание в ожидании… чего?

   А на другой стороне связи так же  прислушивался он, может - стараясь уловить  это дыхание?  Потому что отвечал не сразу.  Или просто тщательно обдумывал ответ.   Но  голос  был теплым, в нем чувствовался искренний интерес, он подсмеивался над историями с Аней, спрашивал каждый раз – не нужно ли нам с ней чего?

-  Нет, спасибо, - неизменно отвечала я, - у нас все хорошо, родители помогли с домом, он строится, нам на все хватает.  Это я о деньгах.

-  А  в остальном? – осторожно спрашивал он, а я отвечала, что и там все норм.  А  мысленно просила его быть хоть чуточку сообразительнее и слушать мой голос так же внимательно, как я слушаю его.  И понять, наконец, что если речь не о деньгах, а об остальном, то приезжай уже…  дай узнать тебя, проверить – правда ли то, что я поняла  о тебе?  Ведь если это так, то тебя тоже должно тянуть ко мне, ты должен вспоминать тот поцелуй на перроне и вообще… просто обязан вспомнить все остальное!

   Он звонил раз в неделю – регулярно.  Я сама не могла решить для себя – хорошо это или плохо, часто или редко?  Почему  такой  график?  Потому что военный и привык к точности и планированию?  Мне это было непонятно.

   Но с каждым нашим  разговором я чувствовала себя  все раскованнее, все свободнее.  Наши беседы продолжались все дольше.  Я  грузила его абсолютно не нужными, по логике, подробностями об Ане, о строительстве.  Но, казалось, он слушал все это с большим интересом, переспрашивал, интересовался.  Попросил скинуть ему фото Анны.  Получив его,  сразу же перезвонил и похвалил дочку за то, что та быстро растет и спросил, а нет ли у меня фото, где мы с ней вдвоем?  В ответ я потребовала его – чтобы сравнить…  о  Ване  говорить почему-то стало немного неловко, и я замялась, закрылась…  скомкала разговор.  Но  почти сразу же получила его фото в форме – оливковые брюки и рубашка с коротким рукавом, фуражка с зеленой тульей.  Не благодарила.  Думала. Ваню в промасленном комбинезоне и белье с завязками вспоминала и плакала.  Хотелось верить в хорошее для него.  Но и для себя уже – тоже.

   Наступила осень, а мы все разговаривали по телефону, и  Николай не ехал к нам с Аней. В его словах  так и не проскользнуло что-то большее, чем искренний, а может и просто вежливый интерес.  Теплый тон голоса?  Он  у него от природы такой - донской, чуть гортанный, с мягким выговором.  Не говором, как  у Вани или Кольки - растеряли Дружанины, уехав из родных мест.

    Дочка уже становилась в кроватке, громко визжала в хорошем настроении и буровила что-то наподобие «мама».   Еще было «веве» - предварительное и совсем еще не страшное, но если уж прорывалось  «бубу» - тогда держись, это Анька  сильно недовольна.  Я писала ее на камеру - вырастет и посмеется над своей недовольной мордахой и вредностным "бубу".  Решилась, наконец,  съездить домой и показать ее родным.

   Потом очень хвалила себя за это, потому что смогла увидеть бабаню  последний раз.  Она хорошо выглядела и гадючек  с тех самых пор как будто больше не ловила – ничего не предсказывало.  Мы окрестили Аню, и бабаня тоже ездила с нами в церковь.  После обряда подошла к священнику, они поговорили. И он сходил, опять надел на себя длинную полоску ткани, накинул ее бабане поверх платка и они долго шептались о чем-то.  Потом он перекрестил ее голову через эту ткань, снял ее и погладил бабаню по голове.  На следующий день  батя отвез ее к причастию.  Это должно было навести на определенные мысли, но нет – я была занята Анькой, Боровичком и маленьким Сашкой, который умудрился почти совсем забыть меня.  Бабаня  все это время была рядом с нами.  Мы говорили с ней, и о Николае-Ване тоже. Я решилась оборвать всякую связь с ним – были  мысли, и я поделилась ими с нею:

-  Понимаешь…  он живет где-то там своей жизнью.  Скорее всего – полной.  А я сижу тут, как дура, и жду непонятно чего, потому что Колька что-то там ляпнул…  Нравилась бы – дал бы знать.  Нет?  Я не собираюсь  пускаться во все тяжкие, но и так тоже…  Я ревную, мучаюсь, надумываю себе - понятно же…  А это значит, что  уже почти полностью отождествляю его с  Ваней – мне не все равно.  Я устала от этого... ожидания и безнадежного бессилия. Да на фиг! – и прикрыла рукой рот.  Господи… батя-батя. В этом доме я всегда правильная девочка.  Знал бы он… хотя что там знать? И такая ерунда все это.

-  Колька тоже…  дурень, - покачала головой бабаня, -   чего тут таиться? Я думала – ты знаешь.  Николай вроде хотел перевестись поближе к тебе, но там все не так просто.

   Легче мне от этого знания почему-то не стало.

-  Мог бы сказать.  Но не говорит, значит – сам не уверен.

-  Или боится.

-  Взрослый мужик,  военный? Чего, бабаня?  Что я начну строить планы?  Что этим он примет на себя обязательства?  Лишится выбора?  Ты думаешь – у него там никого нет?

-  Не знаю.  Но своему я всегда верила, а то и смысла нет…

   Мы с ней обнимались, сидели потом молча и мне становилось легче.  С мамой я так не откровенничала - батей она всегда была занята больше, чем нами.  Не в плане заботы, а душой, что ли?

    Я уехала и через несколько дней бабани не стало.  На похороны я не поехала – Аня сопливила после дороги, страшно было, что разболеется всерьез.  Коля тоже советовал не дергаться, сказал, чтобы лучше сходила в церковь и заказала там, что нужно в таких случаях и свечку поставила.

-  Последнее время бабаня уверовала, наверно.  Поп приезжал, она при нем с мамкой, и умерла.  Почему-то не тягостно, Ален.  Будто не потеряли, а просто отпустили ее.

   Когда в очередной раз позвонил Николай, я сказала ему, что так часто звонить не нужно.

-  Кому не нужно - тебе? –  ровно уточнил он.

-  Мне не понятно, Коля - зачем это нужно тебе?  Фото Ани буду регулярно высылать, новости о ее развитии и взрослении сбрасывать.  Мужского интереса с твоей стороны я не видела и не вижу – на фига тогда козе баян?  Извини уж…  но я хочу жить.  Спокойно.  Счастливо тебе.

-  Алена, стой,  -  остановил он меня, - подожди.  До Нового года подожди, я смогу вырваться на несколько дней.  Телефон – не то.

-  Ждать - чего?  Я никуда не уезжаю.  Сможешь… значит – сможешь. Нет – тоже ладно.  Больше не звони.

    Так мне стало легче.  Почему – не могла понять сама.  Но больше не мучилась и не металась – даже не ждала.  Если Николай – Ваня, то это  будто бы и неправильно, потому что я сейчас примеряла на нас простые земные отношения – с обидами, ревностью и отрицанием неопределенности.  Нет,  так нет, да – да.  Мужик он или где?

   Но  все больше склонялась к тому, что если все так, то совсем и не факт, что его новая жизнь предполагалась только со мной.  Была в ней балерина... прости, Господи, за какой-то странный мысленный подтекст и ассоциации, и явно - кто-то еще…  Ваня же был категоричен – моя, для меня родилась, меня ждала!   На момент смерти он определился полностью, женой своей звал, а этот телится – значит, не Ваня.  Или Ваня, но проживший уже половину новой жизни и изменившийся – уже не совсем тот, не мой.  Поэтому лучше рвать вот так – разом.  И помнить того – любящего меня.  Теперь это будет намного легче, потому что меня не давит чувство вины.

    К ноябрю закончили наш дом.  Строила его бригада Паши Фомкина, а я контролировала процесс с самого начала.  Вырывалась в самые ответственные моменты, оставляя девочек на няню.  Молоко давно отошло,  Аня с четырех месяцев находилась на искусственном вскармливании, и проблем с этим не было.  Возвращалась со стройки продрогшая и уставшая.  Грела ладони под теплой водой и спешила к Аньке – хватала на руки, слушала ее «мамама…» и млела, отходила телом и сердцем – хватит ее одной и памяти о том, кто меня любил и погиб, защищая нас.

   Еще в процессе, мотаясь на такси туда-сюда, поняла, что без машины мне не обойтись.  Проживая в пригороде, зависишь от транспорта очень жестко.  Поэтому я составила для себя план, по которому заключила договор с автошколой.  И за месяц,  грамотно  распределив время,  выучив  ПДД и  понервировав инструктора, сдала оба экзамена на права – теорию и практику.  Сама не понимала - почему не сделала этого раньше?  А потому, что у меня был Олег,  и у нас была машина.  Зачем  права, если есть собственный водитель, который всегда отвезет куда  нужно?  И все равно - это же так просто - уметь водить самой, а в перспективе должно быть очень удобно.

   Теперь я стала присматривать себе машину, но, поскольку разбиралась в них... никак, попросила совета у брата.

-  А на какие шиши, сестра?

-  На кредитные,  - кротко отвечала я понимая, что семья из-за меня почти на мели.  Что странно, угрызений совести при этом совершенно не чувствуя:  - Я надеюсь собрать всю сумму, что должна вам к тому времени, как Боровичку нужно будет идти учиться.  Ее будущая учеба – моя морока, брат, и это не обсуждается.

-  Дурында ты, - просто ответил Колька, - ты бы хоть подумала – откуда у нас такое бабло?  Парочка лямов вот так просто – на тебе, дорогая?  Батя, как дурак,  все вкладывает в свои семена, маманя его с энтузиазмом поддерживает, а у меня спиногрызы, между прочим и ментовская зарплата.

-  Как тогда, Коля?  Вы что - взяли кредит из-за меня?

-  Совсем у тебя с этим… туго.  Дружанин дал.  Просил узнать, сколько тебе нужно и скинуть информацию.  Имеет право, как родня и имеет возможность – калымит, похоже.  Знаю, что им это запрещено, но у нас  только так –  захочешь жрать, хоть что-нибудь, хоть где-нибудь, да нарушишь.

-  Спасибо, что сказал хоть сейчас, Коля.

-  Та не парься ты! Он теперь считает, наверно, что свой долг перед  Аней, как родней выполнил.  И ему спокойно и тебе хорошо.

-  Л-ладно…  - проблеяла я.  Опять нужно было думать.  Или нет?  Коля нормально объяснил причину, она меня устраивала.  Или опять – нет?  Трудно… Господи, как же трудно, когда не уверена - права или нет.