Глава 10

Зинаида смотрела на племянника, и в груди под сердцем разливалось глубокое, бесконечное тепло. Она не могла иметь детей. Никогда. Приговор врачей. Одна ошибка юности, исковеркавшая всю жизнь. И вот сейчас боль уходила — таяла, уступая место заполнявшему душу нерастраченному материнству, готовому обрушиться всесокрушающим потоком на ничего не подозревающего паренька.

Как педагог она понимала: такие чувства опасны, они не помогают, а совсем наоборот — вредят и даже калечат. Особенно опасны они для подростка, который и так уже лишился всего. Если она позволит этой любви захлестнуть себя, она украдёт у него право быть собой.

Он и так её, нет — не пугал, скорее беспокоил. Тихий, молчаливый в больнице, он смотрел на мир с такой безысходной тоской и болью, что порой становилось страшно. И не только ей. Этот взгляд пробирал даже прошедшего войну доктора.

Но Митя постепенно оттаивал. Оживал. Много читал. В основном газеты. Внимательно слушал радио. С какой-то недетской одержимостью занимался физкультурой. Зинаида боялась его срыва, когда они пришли за вещами в их дом. Но, к своему стыду, сорвалась именно она, а Дмитрий с серьёзным, взрослым видом принялся её утешать.

А потом был тот случай в поезде. Тогда она по-настоящему испугалась. В первую очередь, конечно, за него. Но и его самого тоже. Преступность в стране после амнистии 1953-го года хоть и пошла на спад, но оставалась довольно высокой. И нарваться на вооружённых ножом или пистолетом бандитов можно было абсолютно в любом месте. Даже в их Зимихе хватало подобных личностей.

Но то, как повёл себя Дима… И поразило её не то, что он пырнул ножом матёрого бандита. Нет! То, как он держался сразу после произошедшего. Да и потом в милиции. Невозмутимо. Рассудительно. И никогда позже не вспоминал об этом случае. Для Мити он был рядовым, ничего не значащим эпизодом. Именно это вызывало у неё, как у педагога, беспокойство. Это ненормально! Так быть не должно! Он всего-навсего ребёнок! А ведёт себя временами как взрослый.

За каких-то пару дней умудрился подружиться со стариками Макаровыми. Заслужить уважение у главного агронома совхоза. А это, ой как, непросто. Тихон Лукич, хоть и производит обманчивое впечатление доброго дядюшки, человек довольно жёсткий и требовательный. А тут готов с племянника пылинки сдувать. Даже в баню к себе домой их пригласил в субботу. А это, как ни крути, уровень! Товарищ Нефёдов в совхозе третий человек после директора и парторга.

А Дмитрий воспринял это, будто так и надо. И молчит же, что там у них произошло. Любой другой подросток уже давно бы похвастался. Хотя бы самим фактом поездки на автомобиле вместе с агрономом. А тут тишина. Зачем они мотались в бригаду? Для чего Тихону Лукичу понадобился мальчишка? Судя по не отмывающимся от черноты рукам с каёмками под ногтями, поработать племяннику пришлось. Но не так же, чтобы вызвать восторг Нефёдова. Что он там может в свои тринадцать лет?

— Устал? — она с тёплой улыбкой посмотрела на то, как Митя уплетает жареную картошку.

С готовкой теперь тоже надо что-то решать. Готовила она плохо. Да и не надо ей было. Что-то перехватить всегда можно в школьной столовой. А дома спасали яичница или каша, да ещё жареха, иногда даже на сале. А чаще всего просто молоко, купленное у соседки.

— Нормально, — бросил племянник, с аппетитом кусая краюху хлеба. — В машине поспал. А что? Надо что-то?

— Нет. Воды ты натаскал. Где флягу-то взял?

— Дед Толя дал. Потом вернуть надо будет, — жуя, ответил он.

— Мужичок ты мой, — не удержавшись, она взлохматила парню волосы. Он принял это со стоическим спокойствием, хотя по выражению лица было видно, что ласковости эти ему не особо по нраву. — Если не устал, завтра утром со мной в школу пойдёшь. С ремонтом поможешь, с ребятами познакомишься.

Дима слегка скривился, но отказываться не стал.

— Надолго?

— До обеда, думаю, управишься, — она не могла без улыбки смотреть на серьёзного парня. Он действительно походил на маленького основательного мужичка. Если бы не эта его детская угловатость и лопоухость.

— Тогда нормально, — кивнул племянник, рубя картошку.

— А что, планы какие-то были? — она с лёгкой иронией и долей тревоги посмотрела на парня. На гулянку какую собрался, что ли. Познакомился с кем из местной шпаны?

— Ага. Покосить в ограде. Да забор поправить. Снегом придавит, весной совсем ляжет. На крышу ещё залезть, глянуть, что там. Лукич обещал, если что, пособить с материалом. Много не даст. Но нам много и не надо пока.

— Тихон Лукич? — она вскинула брови и строго нахмурилась. В Зинаиде проснулась учительница. — Не рановато ты со взрослыми фамильярничать начал?

— Нее, — равнодушно протянул Дмитрий. — Он разрешил. Не при подчинённых. Так что, нормально всё, тёть Зин. Субординацию понимаем и чтим, — хохотнул он, отодвинул пустую тарелку и встал из-за стола. — Спасибо. Я по воду.

Подхватив два ведра, рванул на улицу.

— Зачем? — удивилась Зинаида.

— Ополоснуться. В бригаде в душ нырнул. Но там с водой напряжёнка. Борзеть не стал. Тарелку оставь, сам помою. Всё равно воду греть.

И скрылся за порогом. Зинаида осталась сидеть за пустым столом. Прислушиваясь к удаляющемуся звяканью вёдер, она вдруг поймала себя на мысли, что в этом доме больше не чувствует себя одинокой.

* * *

Знакомство с будущими одноклассниками как-то сразу не задалось. Красавица Наталья, по совместительству оказавшаяся дочкой директора совхоза, за что-то на меня дулась. Может, из-за того, что я в прошлый раз на неё чуть не налетел. Так не налетел же. Хотя кто их, девочек, разберёт? Может, для неё и этого достаточно.

Ну а следом за принцессой класса на меня ополчился весь местный бомонд. Поэтому первый же день в школе ожидаемо закончился дракой с Федькой Вяткиным — шустрым крепышом, явно не ровно дышащим в сторону Егоровой. Ну и дышал бы себе дальше, я-то тут при чём⁈ Мне до их сердечных дел более чем фиолетово.

Но драться пришлось. И теперь мы сидели и краснели под укоризненным взором Зиночки. Сияя изумительными фонарями и губами вареником. А прожарка шла полным ходом и плавно заходила на второй круг.

— Зинаида Михайловна, — наконец не выдержал я, — мы с Фёдором всё осознали. Больше т-такого не повторится. Обещаю! — я толкнул коленом недавнего соперника. А то сидит сычом, гриву опустил. Раскаяние это хорошо. Раскаяние начальство любит. Но надо же его подкреплять действиями. А так мы до морковкина заговенья тут сидеть будем — нотации слушать.

— А, да! — очнулся этот олух, подняв на учительницу взгляд панды. — Больше не будем…

Ёшкин-матрёшкин! Пацан — штаны на лямках! Больше не будем! Детский сад! Но, как ни странно, родственнице зашло.

— Конечно, не будете, — уверенно заявила тётка. — Вы же пионеры!

Я бы на её месте таким уверенным в этом деле не был. Да и аргумент так себе. Сомнительный. Но кто я, а кто она? Вот то-то же! Начальству видней! Вернее, учительнице. Но в данном конкретном случае это одно и то же. Потому как Зинаида, свет, Михайловна, вот кто бы сомневался, оказалась ещё и моей классной руководительницей. Тут, к бабке не ходи, сама тетя и подсуетилась, чтобы за контуженным племянником приглядывать. Что я не замечаю, что ли, какие она на меня испытующие взгляды бросает украдкой?

Я для неё Homo incognitus — неведома зверушка. Не по возрасту веду себя порой. Но тут по-другому никак. Актёр из меня никудышный. Всё равно палиться буду. Так пусть лучше сразу примет меня, каким есть, чем будет мои проколы списывать на девиантное поведение. Мне и так слишком многое контролировать приходится.

Не замечали, сколько англицизмов и сленговых словечек в разговорной речи обычного россиянина двадцать первого века? Нет? Я тоже не замечал, пока сюда не попал! Благо, говорит за меня всё чаще и чаще Митяй. А то давно бы меня упекли или в дурку, или в кабинеты вежливых, но очень суровых людей с внимательными глазами. Не хочу. Ни туда, ни туда. Мне и здесь хорошо!

Когда выбрались с Федей из класса, в школе уже никого, кроме учителей, не осталось.

— Слышь, В-вятка, — я прищурился на чересчур яркое после полутёмного коридора солнышко, — а речка у вас тут есть? Или озеро?

— Есть, — беззлобно буркнул зимихинский Ромео. — Бурла. И Горькое. Озеро, — уточнил он, хотя я и так догадался. — Но до него идти далеко.

— С рыбалкой там как?

— Нормально.

— Сгоняем?

— Вот ещё! — фыркнул пацан и тут же оживился. — Завтра не могу.

— Завтра и я не могу. Д-дома дела есть.

— Давай в субботу? — от былых обид не осталось и следа.

— В субботу я, наверное, не смогу, — задумался я. — Т-тётка говорила, в райцентр п-поедем, за формой.

— Чё, в Москве-то не купили?

— Д-да времени не было, — скривился я, потому что только что образовавшаяся на разбитой губе корочка опять закровила. Мы спустились со школьного крыльца и вместе пошли в сторону нашего дома. — Тебе куда? — спросил я Фёдора.

— Туда же, — он мотнул головой прямо по курсу. — Соседи мы. Слышь, Контуженный? — он скосил на меня заплывшие глаза. Думает, драться кинусь. Да мне пофиг, если честно. Нормальный позывной. Может, лезть меньше будут. Мне эти пацанячьи разборки никуда не упирались. А ведь сегодняшний случай не последний — это точно. Так, лёгкая проверка. Дам заднюю или нет. Самое интересное ещё впереди.

— Чего?

— А правду говорят, что ты мента в поезде порезал?

— В-во как! Откуда инфа?

— Что? — не понял он меня.

— Говорю, узнал откуда?

— От Светки Климовой. Она слышала, как Зиночка в учительской рассказывала.

— Слышу звон… В-вот же ж! По секрету всему свету! — я огорчённо сплюнул розовую слюну в пыль. Теперь понесётся по деревне. К вечеру в Целинном посёлке будут рассказывать, что я весь поезд вырезал. — Не, неправда.

Фёдор с сомнением посмотрел на меня.

— Не мента. В-вора порезал.

— Нафига⁈ — если бы не фингалы, глаза бы у Вятки стали по пять копеек. А так только блеснули здоровым мальчишеским любопытством.

— Он меня хотел, а я раньше успел. Т-только ты не говори никому.

— Могила! — побожился Федя. — Оно понятно. Блатные не простят.

— Плевать на блатных, — скривился я. На самом деле, если по селу пойдут слухи, это может стать проблемой. Поживём — увидим. Раньше времени мандражировать смысла нет. А вот репутация пострадает точно. Вот же женщина! А ещё комсомолка! С ней только в плен сдаваться.

— Ну, ты бешеный! — по-своему понял меня Фёдор.

— Ага, — не стал отказываться я. — Вятка, а коса у вас есть?

— Как не быть, — пожал он плечами. — Тебе зачем?

— Видал, как заросло всё в ограде, — я кивнул на бурьян за нашим забором.

— Это да. Мужика надо нормального нашей Зиночке, — здесь он явно повторил кого-то из взрослых.

— Что, нет никого?

— Каво там, — он махнул рукой. — Ходил тут один. Целинник. Прогнала.

— Что так?

— Да кто ж их знает? — пацан пожал плечами. — Ладно, давай, — он сунул мне шершавую ладошку. — Пойду я. Мне ещё огребать седня за фингалы.

— Скажи мамке, что на грабли наступил, — хохотнул я.

— Мамке мошт и прокатит. А батя так и так ремня всыплет, — парнишка машинально потёр задницу.

— Ну, извини, сам первый начал.

— Ерунда! — он махнул рукой. — В первой что ли… Ты только это… — он замялся, боясь выдать то, что лежало камнем на душе. — К Наташке не подкатывай! Моя она.

Какие страсти!

— Она-то знает, что твоя? — по залившему щёки румянцу стало понятно — даже не догадывается. — Не суетись. Не нужна мне твоя Наташка. И я ей. Сам же видел, как она на меня смотрит.

— Она на всех так смотрит, — грустно заметил этот рыцарь печального образа.

Ой, как тут всё запущено! Но я в этом деле вам, дамы и господа, не помощник, разбирайтесь в своих сердечных делах сами.

— Так что, дашь косу-то?

Парень задумался и мотнул вихрастой головой.

— Неа. Без бати не дам. Убьёт. Вечером приходи с тёткой. Зиночке даст.

— Вечером поздно. Ладно, у деда Толи возьму.

— Макарова, что ль?

— Ага.

— Не даст он, — уверенно заявил Фёдор. — Вредный.

— Посмотрим, — не стал спорить я. Как по мне, вполне нормальный дед.

— Ладно, давай, до завтра, — махнул рукой ещё не друг, но уже хороший товарищ, и зашагал дальше по улице, по-мужицки размахивая руками и насвистывая какую-то известную ему одному мелодию.

Ну а я решил заглянуть к Макаровым. Заодно и флягу отдам, только перелью остатки воды в вёдра. А вообще, удобная штука, надо себе такую же прикупить.

* * *

Знакомый старый ленивый барбос на скрип калитки так же флегматично приподнял лохматую лобастую голову, изобразил тихий гавк и снова погрузился в свои собачьи сны о щенячьей резвой молодости.

— Д-дед Толя, баб Маш! — я не стал заглядывать в раскрытую настежь дверь, прикрытую от мух занавесочкой, просто постучал о косяк.

— Ой, Митенька, — баба Маша обрадовалась мне, как родному. — Заходи, на пороге не стой. Я сейчас чайку поставлю.

Она отвернулась к плите, щёлкнув лягушкой на газовом баллоне.

— Д-да не, — отказался я. — Я вот флягу п-принёс. Д-да хотел у деды Толи косу попросить, если даст, — заикание становилось меньше, но окончательно никак не хотело уходить, будь оно не ладно!

— Даст, конечно, что не дать-то? Старый! — крикнула она, повернувшись в дом, откуда раздалось кряхтение и скрип пружин дивана. — Вставай, давай! К тебе Митьша пришёл, Марьясихин.

Так-то я Жуков, Марьясова — тётка. Но не буду переубеждать стариков, им так привычней. И тут баба Маша повернулась ко мне. Прищурив подслеповатые глаза, она несколько секунд вглядывалась в моё лицо, а потом, всплеснув руками, запричитала:

— Митенька, да кто ж тебя так⁈ Шпана местная⁈ Копылов, поди⁈ Ух, они — ироды!

— Не, не он, — мотнул я головой. Знать не знаю, кто такой этот Копылов, но личность, судя по всему, примечательная.

— Че раскудахталась, старая⁈ — из комнат на веранду явил себя заспанный дед. Не вовремя я, отдыхал человек. Деда Толя, нахмурив брови, оглядел моё лицо и одобрительно хмыкнул: — Красавец! С Витькой, что ль, уже схлестнулся?

— Нет, — махнул я рукой, — в школе. Да ерунда. Обычное дело.

— Да как же обычное-то⁈ — продолжила причитать баба Маша. — Фулиганье распоясалось совсем!

— С кем подрался-то? — дед Толя хоть и заинтересовался моей побитой физиономией, но, в отличие от бабы Маши, отнёсся спокойно.

— С Федькой Вяткиным.

— Ааа, с Федьшей, — по-доброму усмехнулся дед, — у него так же?

— А то ж, — вернул я ему усмешку. Насколько позволили опухшие вареники.

— Всё, Марья, упокойся! — прикрикнул дед на бабу Машу. — Поговорили парни по-мужски — делов-то!

— Да как же…

— Всё, я сказал, — голос деда стал строже. И баба Маша тут же успокоилась. Притихла. — Ты по делу или просто зашёл?

— Флягу вот занёс, — я кивнул на оставленную на крыльце флягу. — Спасибо, — дед кивнул, принимая благодарность. — Да косу попросить хотел.

— Наконец-то у Зинки мужик в доме появился, — хмыкнул дед и, сунув ноги в калоши, мотнул головой на крыльцо.

Я выскочил на улицу, давая ему дорогу. Он неторопливо вышел следом. Сунул руку под крышу и выудил оттуда пачку папирос со спичками. Так же молча закурил и, отодвинув меня, подошёл к калитке. Высунув голову за забор, взглянул вдоль улицы. Откинул крючок и махнул мне рукой, чтобы я шёл за ним. Пойду. Отчего не пойти-то, если зовут.

— Косу-то у меня Вовка Панкратов брал, — пояснил дед. — На сенокос. И не отдал — паразит. Вон, — он ткнул дымящейся папиросой в прижавшийся к забору неподалёку бортовой «газон», — машина его стоит. На обед приехал. Спит, труженик беззаветный. Щас мы его и разбудим, — в голосе деда послышалось ехидное удовольствие.

Только вот обломил старого Панкратов. Не спал он. И даже не обедал. Он деловито шебуршался в сарае, так что с улицы, в приоткрытую дверь, была видна только спина в клетчатой пропотевшей рубахе. Судя по запаху и небольшой лужице рядом с машиной, водила ныкал слитый бензин.

— Вовка! — рявкнул дед так, что мужик вздрогнул. Нет, не из-за того что боялся милиции. Просто от неожиданности.

— Тьфу, дядь Толь, — обернулся к нам мужчина лет сорока с до синевы выбритым открытым лицом, — напугал!

— Значит, совесть нечиста у тебя, — ткнул жёлтым пальцем в мужика дед и добавил обличительным тоном. — Бензин казённый для личных нужд сливаешь⁈

— Ага. Для личных. В субботу в Кулунду ехать надо. Думаешь, меня Любка будет в выходной свой законный заправлять? Да как бы не так!

— Ниче не знаю, — заявил дед, — попался, отвечай по всей строгости социалистической законности!

— Ты каво разошёлся-то, дядь Толь? — Панкратов вышел из сарая, вытирая тряпицей руки. — И кто это с тобой такой расписной?

— Митька это, — уже спокойно, без всякого кривляния ответил дед, — Зинаиды-училки племяш.

— Ааа. Слыхал, — кивнул дядька, открывая калитку и протягивая нам для пожатия ладонь. — А я дядя Володя. Панкратов, — представился он. — Что случилось-то, дядь Толь? А то мне ехать надо.

— За косой пришёл. Ты же не несёшь. Приходится мне старому самому.

— Да какой ты старый⁈ — махнул рукой Панкратов. — Принёс бы. Тебе она щас на што? У вас же скотины нет.

— Не мне. Митяю надо. У Зинки-то всё бурьяном поросло.

— Ясно, — дядя Володя посмотрел на меня. — Ну айда, — и посмотрел на деда, — ты присядь пока, дядь Толь. Я косы-то, как с сенокоса приехал, в сарайку кинул, да завалил. Думал разобрать там в эти выходные, а оно вишь чо. В Кулунду надо. За запчастями.

— Кто ж тебе их выдаст в субботу, — хмыкнул дед.

— Выдадут. Уборочная. Сам понимаешь, — уверенно заявил Панкратов.

— Ну, только что, — с сомнением покачал головой дед, опускаясь на лавку у крыльца и доставая ещё одну папиросу.

Я думал, пойдём в тот же сарай, где ковырялся дядя Володя. Но мы прошли мимо. Завернули за дом, обошли курятник, огороженный всякой ерундой — от ржавых листов металла до деревянных щитов, бывших когда-то ящиками или контейнерами. Прошли мимо пустого коровника. Запах и несколько подсохших лепёх не оставляли сомнений в предназначении строения. И, миновав огромный огород, дошли до нескольких хозпостроек в самом конце двора. По ту сторону забора оказалась ещё одна небольшая улочка.

Одна часть длинного, практически во всю длину забора сарая была забита сеном. А вторая, закрытая на замок и находящаяся под бдительной охраной злобного пса, которого Панкратов, сделав мне знак подождать, запер в будке, полностью была отдана разному инструменту и прочим ништякам.

У самого входа стоял какой-то верстак. Чуть дальше — пустая двухсотлитровая бочка.

— Помоги, — скомандовал дядя Володя, протиснувшись в сарай, и взялся за один край верстака. — На себя тяни.

Пришлось впрягаться и тащить. Тяжеловато для меня, конечно. Но ничего. Управился.

— Давай вот сюда его. К стеночке.

Мы перетащили верстак под навес. На него встала пустая бочка. Дядя Володя вернулся в сарай и загрохотал там железом.

— Митрий, — крикнул он, что-то уронив. Пришлось идти внутрь. Со света видно было плохо. — Подь сюды, — позвал шофёр, — осторожно только, не споткнись. Там движок лежит.

Поздно! Маму твою, дядя, папа знал! Я больно шваркнулся пальцем ноги о валяющийся на земле электродвигатель.

— Держи! — мужчина протянул мне косу откуда-то сбоку и сверху. — Осторожно только. Не маши ей тут.

А то я сам не знаю! Хотя у тебя тут и без косы убиться можно!

— Спасибо, — буркнул я, выбираясь на свет. Следом появился дядя Вова.

— Я её отбил, — сообщил он мне. — Тебе должно хватить. Но ты, если что, заходи. А то знаю я вас, пацанву. Машете, как Чапай шашкой.

— Спасибо, — поблагодарил я ещё раз и, даже сам не знаю зачем, спросил, — а что за движок? Рабочий?

— Рабочий должен быть, — кивнул Панкратов. — По весне на лесопилку ездил, там пилораму новую ставили. А старое оборудование вывозили. Выменял на бутылку у ханыг местных. Хотел себе циркулярку сделать. Да руки не доходят. Я в электрике-то не очень. Лёнька Бурасов помочь обещал. Да, вишь ты, некогда ему. Пьёт, зараза, — в голосе водилы послышалось неодобрение, презрение и боль за спивающегося товарища.

— А что, и диски есть?

— Есть, как не быть, — пожал плечами дядя Вова.

Золотой же ты мой человек! Да мне же тебя Бог послал! У меня же столько планов. И циркулярочка, ой как кстати, придётся, в эти тёмные времена, лишённые китайских «Макит» и «ДиВэлтов».

— Так давайте я помогу. А вы мне разрешите пользоваться, когда понадобиться? — предложил я с замиранием сердца. А ну как откажет. Кто я ему? Пацан со стороны. Хвастун и завирака.

Панкратов задумался и, нахмурившись, мотнул головой без тени сомнений.

— Нет. Пользоваться не дам. Пальцы отчекрыжишь себе, меня Зинаида прибьёт. А насчёт помощи — приходи в следующие выходные. Посмотрим, на что годишься. В эти я занят.

— В эти и я занят, — серьёзно кивнул я, ликуя в душе. — Приду. Обязательно приду. И спасибо!

Вот так! Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Курочка по зёрнышку клюёт. Там доски, здесь распиловка. Да мы с тобой, Зинаида Михайловна, так заживём — вся Зимиха нам завидовать будет! Не надорваться бы только, да балаболом не прослыть. Но тут всё в моих руках. И они у меня есть!