Глава 11

Матюгальник жизнерадостными детскими голосами взбодрил народ песней про веселый ветер, брызжущая энтузиазмом дикторша поздравила всех первоклашек Страны Советов с началом их первого учебного года, и над школьным двором разнеслись звуки одинокого меланхоличного пианино. Грустный женский голос пропел:

И столько было тоски, столько неизбывной грусти в выразительном голосе певицы, что я едва не прослезился. И не я один. Первоклашки обоего пола: мальчишки в фуражках, висящих на лопоухих бритых головешках, и девчушки с белыми бантами на завернутых в колечки косичках, тоже начали потихоньку кукситься. А талантливая исполнительница наддала трагизма:

Все больше и больше будущих Ломоносовых, Королевых и Гагариных кривили свои мордашки, сдерживая слезы и пряча поблескивающие влагой глаза за букетами астр и хризантем, надерганных мамочками и бабушками в собственных огородах. Постепенно к ним начали присоединяться и наиболее впечатлительные родительницы, украдкой утирая очи концами повязанных под подбородком нарядных платков.

Неизвестная исполнительница попыталась исправить ситуацию, бодро попрощавшись с детским садом. Но на повторе финальных строк снова сорвалась в драматизм, окончательно добив юное поколение. Малышку с колокольчиком уже успокаивала на крыльце пожилая учительница, рядом растерянно стоял огромный детина с пробивающимися на верхней губе черными усиками. Школьная форма на нем смотрелась смешно и нелепо, как на корове седло, как бы избито и банально это ни звучало.

Мы переглянулись с Федькой Вяткиным и зашлись натурально лошадиным ржачем.

— Дураки! — вздернула нос Наташка Егорова, отвернувшись. Но по подрагивающим плечам и едва слышному писку, было понятно, что она тоже едва сдерживает смех. Да и остальные одноклассники подхихикивали, стараясь при этом сильно не нарушать торжественность обстановки. Единственный, кому было не до смеха — это Андрюхе Селезневу. Еще одному нашему однокласснику и моему соседу.

А виной всему недавняя рыбалка. А дело было так: выбрались мы на нее вчетвером — я, Федька, Степка Санин из Целинного поселка и Андрюха…

* * *

Встал с зорькой. Снастями, загодя, разжился у деда Макарова. С вечера накопал за летней кухней червей — огромных толстых, как змеи. В ведерко сунул завернутую в тряпку подсоленную корку хлеба, луковицу, несколько картошин и небольшой шматок сала — гостинец от соседей — тети Лены и дяди Прохора, с которыми мне все-таки удалось, наконец, познакомиться. Я даже с Вовкой почти подружился. По крайней мере, злобный волкодав смотрел на меня уже без былого гастрономического интереса.

Встретились с пацанами у нашей калитки. Федьке с Андрюхой все равно идти мимо, а Степке без разницы где. Целинный поселок — другой конец села. Несколько совершенно новых улиц, с каркасными домами, построенными специально для приезжих целинников и их семей. Район тот в Зимихе считался не совсем благополучным. Скажем прямо, поднимать целину ехал народ разный. И не всегда сознательный и порядочный.

В общем, встретились, познакомились. Со Степкой. С остальными парнями в школе уже виделся. И зашагали вперед — на запад. Пацаны обсуждали какие-то свои дела, о которых я не имел не малейшего представления. А я лишь слушал и мотал на ус. Любая информация может быть полезной.

Правда, Андрей со Степаном пару раз пытались вывести меня на рассказ о приключении в поезде, но я аккуратно соскальзывал с темы. Спасибо Вятке — подключался вовремя, ограждая от излишнего любопытства. Идти оказалось довольно долго. Часа полтора, наверное, шлепали по пыльному проселку через неубранные пока еще поля.

Наконец, обжитые места закончились. Пошла ровная как стол степь. С полосой камышей вдалеке. Это и была река Бурла. Неширокая, неспешная, густо заросшая камышом, тростником и рогозом, через которые к воде вели лабиринты тропинок, хорошо известные местной пацанве. И как выяснилось немного позже — не только.

По началу клева не было. Совсем.

Андрюха, самый здоровый и крепкий из нас, с есенинской белобрысой копной волос и открытым голубоглазым крестьянским лицом, изнылся:

— На Горькое[2] надо было идти. Я там место знаю — закачаешься! По весне с батей вот такую, — он широко развел руки в извечном рыбацком жесте, — щуку там вытащили.

— Брешешь! — категорично вынес вердикт Санин.

— Не трынди, Гусь! — поддержал Степку Федор. — Нет на Горьком щуки.

— А в морду за Гуся? — взвился Андрюха.

— Хоп, бойцы! — скомандовал я. — Потом подеретесь! Клюет у меня!

У меня, действительно, клевало. Кто-то тяжелый и сильный плотно сел на крючок, прилично сгибая упругое гибкое удилище из лещины.

— Не дергай, не дергай! — тут же запричитал Андрюха, с нетерпением и азартом прыгая вокруг меня. — Сломаешь удочку!

— Н-н-не учи отца… — от волнения мое заикание стало проявляться сильней. Я, аккуратно играя удилищем, пытался подвести добычу к берегу. Это тебе не японский карбон с катушкой. Тут нужны сноровка, терпенье, тренировка… Коих у меня не было. Зато были азарт и желание. Которые, в конечном итоге, и победили. Спустя несколько минут в самопальном подсаке, сделанном из кривой палки, проволоки и сетки-авоськи, бился золотистый красавец-карась.

Вот после него у нас и поперло. Рыба, словно ждала, первой поклевки. И вслед за карасем сначала я вытащил несколько плотвичек и окушка. А затем одновременно дернуло у Степки с Федькой. Спустя час без добычи оставался только Андрюха, остро переживающий свою рыбацкую неудачу.

Что он только не делал, чтобы приманить к себе фарт. Плевал на червя. Читал какие-то шаманские наговоры. Менял крючки. Наживку, наловленную тут же в степи. Огромных кузнечиков с разноцветными крыльями, которым он безжалостно оторвал задние лапки. Стрекоз, больших и разноцветных. Бесполезно! Ничего не помогало! Рыба к Гусю не шла!

Выпросив у меня небольшую плотвичку, выудив откуда-то из своих бездонных карманов еще один моток лесы и крючки, Андрюха соорудил примитивную «закидуху». Бормоча заклинания и молитвы рыбацкому богу, он нанизал рыбий хвост на крючок и бросил снасть вдоль русла с таким видом, будто от этого улова зависела судьба человечества.

И бог ниспослал ему чудо и благодать великую в виде огромного судака. Мощный хищник был королем, нет — Императором здешних вод. Огромный, килограммов на пять пузан, сражался за свою жизнь с завидным упорством. Но одержать верх в этой схватке для Андрюхи было делом всей жизни. И он одержал сокрушительную викторию, с победным воплем бросившись животом на уставшую рыбину.

После такого трофея вся остальная рыбалка потеряла всякий смысл. Зато появился другой — вечный и сакральный — уха. О! Это не просто суп! Это религия, ритуал, высшая форма бытия, когда даже комары и мошки становятся родными и, погибая в дыму костра, падая в кипящий котелок, придают ароматному вареву свою неповторимую пикантность и особый вкус. Не обошел стороной этот церемониал и нас.

Федька с ловкостью ящерицы нырнул куда-то в камыши и вернулся с закопчённым слегка помятым алюминиевым котелком. Спустя несколько минут, на полянке у реки весело потрескивал небольшой костерок, над которым закипала вода. Я с опаской поглядывал на огонь и окружавшую нас сухую траву. Но моих товарищей это не смущало. Перестал дергаться и я. Видно же, что происходящее для них невпервой.

Один из карасей был почищен и разрезан куски. Мелочевка пошла, как есть. У каждого из нас отыскалось что-то из продуктов. У меня и Вятки лук и картошка, у Андрюхи выдернутая с грядки оранжевая сладкая сочная морковка и соль. Степка надербанил в степи дикого чеснока. Как я понял, Санин на рыбалку просто сбежал. Потому и был из нас четверых самый неподготовленный. Хлеб был у всех.

Через полчаса над берегом поплыли сводящие с ума ароматы. Наши животы исполняли арии и кантаты. А мы ритуальные пляски вокруг котелка, чуть ли не в драку пускаясь за единственную ложку, оказавшуюся… Правильно! У запасливого Федора! Основательный парень, прям как его тезка из Простоквашино.

— Эх, хорошо, — растянулся я на голой земле. — Река, уха, тишина. Девчонок и гитары не хватает.

Ответом мне было гробовое молчание и круглые глаза соратников. Что это они? Не заикаюсь? Так я сейчас, если не нервничаю, практически, всегда правильно говорю. Редко когда, бывает, начинаю запинаться. Или нет? Не в этом причина?

— А ты что умеешь? — с завистью выдохнул Вятка. — Научишь?

Вот же, язык мой — враг мой! Ляпнул, не подумав! Там-то, в прошлой жизни Серега Пахоменко умел и практиковал. Еще как умел! Не Ричи Блэкмор, конечно, но выдать мог, особенно под настроение. А тут как? Передалось это умение Митяю? Навыки-то — они такие — трудом и упорством нарабатываются. Значит, вряд ли, что приличное сбацать смогу. Но блатной-то квадрат исполню по любому. Так и ответил, почти цитатой из еще не снятого фильма.

— Мурку смогу, — усмехнулся я понятной одному мне шутке. Благоговейная тишина воцарилась вокруг. Даже вороны перестали орать, и ветер затих в камышах. Всё! Я богоподобен и велик! Именно с таким выражением на меня взирали три пары мальчишеских глаз.

— Научишь⁈ — теперь уже выдохнули все трое.

— Да не вопрос. Только на чем учить-то? Гитары-то нет.

— Найдем, — уверенно заявил Степка. — У себя в Целинном поспрашиваю. У нас много у кого гитары есть.

— Только шестиструнку проси, — уточнил я, вспомнив, что тут в основном играют на семиструнных гитарах.

— А есть разница? — заинтересовался любознательный Федя.

— Есть. Но объяснять долго. Потом в процессе расскажу, если интересно будет. Но это вряд ли.

— Чё эт? — не согласился Андрюха.

— Так вам же для девчонок, — пожал я плечами, — а им без разницы сколько струн. Лишь бы душевно.

— Ну, так-то да, — кивнул Гусь с мечтательным взглядом. Мысленно он уже, похоже, исполнял серенады под окнами какой-нибудь сельской Дульсинеи.

Интересно, а меня родители местных благородных дам потом не прибьют где-нибудь за околицей, за переизбыток музыкально подкованных кабальеро? Я же более чем уверен, максимум, на что хватит терпежа у Степки с Андрюхой, это выучить какую-нибудь «Таганку» и орать ее на всю деревню, отсутствие слуха компенсируя громкостью голоса.

— Душновато, — заметил Степка. — Искупнуться что ли?

— Можно, — кивнул Вятка.

Я задумался и тоже кивнул. Во-первых, было действительно душновато. А во-вторых купание могло заменить вечернюю помывку. Греть воду, плясать вокруг тазика в тесной летней кухне — так себе удовольствие. Можно было обойтись и без этого, конечно. Но как-то привык я к гигиене. Нет, на войне-то всякое бывало. Там порой помыться, хорошо, если раз в месяц удавалось. А чаще влажными салфетками обходиться приходилось. Если они были. Не всегда, но случались моменты неприятные. Так после этого сильнее и ценишь маленькие радости мирной жизни.

— Вы что, — испуганно мотнул головой Гусь, — Илюха уже в воду посцал, нельзя купаться!

— Бабкины предрассудки и мракобесие! — уверенно заявил Вятка и, поднявшись с земли, стал стягивать с себя одежду. Вместе с трусами. А кого нам тут стесняться? К нему присоединился Степка, а следом и я.

Водица, и правда, оказалась довольно студеной. Но это только на первый раз. Стоило телу маленько привыкнуть и вылезать из реки уже не хотелось. Видя, как мы резвимся, нерешительный Гусь все-таки отважился окунться. Ну как отважился — пока только ходил вдоль берега и зябко щупал пальцами ноги воду, втянув голову в плечи и похлопывая себя при этом руками по плечам. Отчего на самом деле напоминал насупившегося гуся.

— Андрюха, ты каво там пляшешь, давай заныривай, водичка — класс! — радостно возвестил Вятка.

Селезнев не проникся. Селезнев пребывал в нерешительности. Видя тяжкие муки страждущего, мы как настоящие пионеры не могли остаться в стороне от беды товарища. Переглянувшись, мы поняли друг друга с полуслова. Что-то заподозрил и Гусь. Но было поздно.

Первые брызги обожгли бледное Андрюхино тело. Пронзительно взвизгнув, он подпрыгнул так, что от зависти заплакал бы и утопился в Бурле самый главный олимпийский чемпион по прыжкам в высоту. Откуда-то из зарослей ругаясь по-своему, по-птичьи и заполошно махая крыльями, вылетела стайка уток.

— Зачем⁈ — невнятно крикнул Гусь. Вернее крикнул он внятно, но советские школьники таких слов не знают и всячески их осуждают. Поэтому будем считать, что вышло у него неразборчиво.

— Топи Гуся! — дико заорал Вятка, и, набрав полные пригоршни воды, ринулся на Селезнева. Мы не могли не подхватить Федин порыв, ибо пионерская инициатива это путь к светлому будущему всей страны. Тем более, если эта инициатива правильная. Наша была, несомненно, таковой. Ведь закаливание — основа здорового образа жизни! А мы очень беспокоились об Андрюхином здоровье. Выглядел он как-то бледно. И эти синеватые пупырышки… В общем, товарища надо было спасать.

Но товарищ спасаться не хотел. Он хотел сбежать. Издав рев раненного команчами бизона, он ринулся по выкошенной тропинке от реки. Надо сказать — природа одарила Андрюху щедро. Крепки у него и могучи были не только дух и тело. Хотя, насчет духа сомнительно, но с натяжкой допустимо. В общем, вот это «не только» для тринадцатилетнего пацана было выдающихся размеров. При этом уже изрядно курчавилось рыжими волосами.

Гусь убегал от нас, мы гнались за Гусем. Андрюхино хозяйство от стремительного бега развевалось на ветру, раскручиваясь все сильней и сильней. В авиации такое вращение, по-моему, называется авторотацией. Мне кажется, еще немного, и наш Гусь взлетел бы вслед за утками. Но не суждено было ему ощутить счастье полета. Он был остановлен самым безжалостным образом. Более того, произошла настоящая катастрофа!

Все случилось быстро. Буквально в мгновение ока. Мы бежали и смотрели вперед. Селезнев бежал туда же, но смотрел себе за спину, опасаясь за свой тыл. Напрасно. Беда приближалась к нему совсем с другой стороны. При этом то ли от страха, то ли от восторга издавал все тот же низкий басовитый вой. Сейчас он уже не напоминал рев бизона. Звук приближался к гулу взлетающего сверхзвукового истребителя.

До спасительного поворота оставалось немного. Да и если бы Гусь решил остановиться и подумать, то понял бы, что мы уже не представляем для него никакой угрозы. Вода из ладоней давно выплеснулась, а мы не то чтобы стараемся его догнать. Но думать — это не про Андрюху. Со скоростью и мощью локомотива он несся по спасительной тропинке…

Я не знаю, как и почему они не услышали завывания напуганного неандертальца. Могу объяснить только тем, что девочки просто увлеклись своей веселой болтовней. Потому что Наташа — да-да — та, что Егорова, и ее подруга Ирочка Ларина (имя и фамилию я узнал позже, до сего случая я это нежное создание не встречал), заливисто хохоча, вывернули из-за поворота.

Их встреча была предопределена. Их взгляды столкнулись в прозрачном степном воздухе и разлетелись искрами, едва не воспламенив заросли камыша. В который и ломанулись как перепуганные буренки Ирочка с Наташенькой, оставляя за собой две вытоптанные просеки.

Мы с пацанами, проявив чудеса ловкости, буквально впрыгнули в трусы, благо находились от них неподалеку. У Андрюхи ситуация была тяжелей. Между Гусем и трусами находились мы. В критической ситуации мозг Селезнева работал со скоростью мощного вычислителя. Оценив препятствие, траекторию обхода и другие варианты выхода из безнадежного положения он, то есть мозг, отвесил Андрюхе мотивирующего пендаля. Гусь снова подпрыгнул и, развернувшись в полете, рассекая сначала воздух, а потом и воду, поднимая брызги и волну, словно теплоход на подводных крыльях, по самые ноздри ворвался в спасительные воды Бурлы. Откуда жалобно и печально заорал, чтобы мы кинули ему трусы.

Мы были бы рады помочь товарищу. По крайней мере, я. Но мы не могли. Физически. Мы валялись на земле, корчась от смеха. И за всем этим цирком из камышей глазами испуганных оленей наблюдали наши одноклассницы.

* * *

С крыльца сурово, как красноармеец с плаката вещал какой-то краснолицый тип в белой шляпе в сеточку. Кто это такой, я прослушал. Но судя по тому, как на него глядели директриса с завучем — птица важная. Из районо наверное. Или откуда повыше. В принципе, пофигу. Он сейчас уедет а мы останемся. И забудем друг про друга. И никогда не вспомним.

— … С каждым новым утром наши советские люди, по одной улице с которыми ты идёшь в школу, делают ещё один шаг в наше завтра, в коммунизм. Делаешь этот шаг и ты. С каждым днём ты становишься более знающим, более умелым, и твои руки привыкают к труду, учатся держать молоток и напильник, а может быть, им уже послушен простейший станок. Учись у наших трудовых людей жизни, настоящему, большому труду. Ведь совсем скоро — не забывай об этом! — твои руки, твои знания будут нужны Родине.

И в одно из утр, после окончания школы, ты размашистым, твёрдым шагом направишься на завод. И под твоими руками ровно забьётся сердце машины — мотор.

И так же, как сейчас взрослые, идя рядом с тобой, смотрят на тебя добрым взглядом, ты пожелаешь счастливого первого утра в новом учебном году идущему рядом с тобой малышу.

Доброго утра тебе, школьник, доброго пути в большую трудовую жизнь!

Учителя, ученики их родители разразились радостными аплодисментами. Суровый дядя снял шляпу, промокнул с лысины пот и, натянув на губы вымученную улыбку, благодарно покивал головой. После него буквально пару слов сказала директор Таисия Васильевна. И нас строем поклассно, как повзводно, повели в здание школы. Начался новый этап моей новой жизни.