Глава 12

С началом учебного года жизнь быстро вошла в привычное русло, обретя устоявшийся, размеренный ритм: школа, домашние дела, уроки, сон и снова школа. Наш седьмой класс оказался единственным на параллели, оттого и большим — сорок два человека. Не сказал бы, что мы были особенно дружны между собой. Как в любом коллективе, внутри существовали свои компании по интересам, но в целом отношения между одноклассниками оставались ровными. Исключение составлял разве что Витька Копылов со своей компанией.

Копылов — тот самый, о котором сразу подумала баба Маша, когда я заявился к ним с фингалами, — оказался местной маргинальной достопримечательностью. Вечный двоечник, он дважды оставался на второй год. Его ровесники, ушедшие после седьмого класса, уже окончили училища механизации сельского хозяйства или курсы при МТС и теперь работали в совхозе. Те же, кто нацелился на институт, продолжали учёбу, перейдя в девятый. А Витёк только пошёл в седьмой. Впрочем, «пошёл» — громко сказано: по документам он числился в нашем классе, однако в школе я не видел его до середины октября. Хотя пересечься нам пришлось гораздо раньше.

О том, что с этого года с нами будет учиться этот персонаж, мы узнали ещё первого сентября, во время переклички. Когда Зинаида произнесла его фамилию, класс загудел. Кто-то с восхищением — блатная романтика всегда манила пацанву. Кто-то со страхом. А кто-то с недоумением или откровенным презрением. Лично я сразу понял: с этим товарищем нам краями не разойтись. Считайте это чутьём. Так в итоге и вышло.

Кстати, мой приятель тракторист Лёшка Волохов оказался бывшим одноклассником Копылова. Собственно, через него я и познакомился с этим ярким представителем местного подросткового криминального мира. Случилось это в конце сентября, в пятницу.

Уборочная к тому времени уже завершилась, по крайней мере, связанный с ней аврал пошёл на спад. Урожай, судя по разговорам односельчан, оказался хоть и ниже, чем в прежние годы, но вполне приличный. Правда, поговаривали, будто из-за снижения объёмов собранного зерна у Егорова и Нефёдова возникли неприятности с районным и областным начальством. Местные безоговорочно поддерживали своих, считая барнаульских и кулундинских руководителей, мягко говоря, людьми не слишком умными.

Меня все эти битвы за урожай волновали мало. Не потому что я был несознательный пионер, хотя и это тоже, а по причине полного погружения в учёбу. Раз уж решил прожить новую жизнь на всю катушку — делать это надо правильно. Значит, грызть гранит науки мне предстоит долго и со всем усердием. Как завещал нам всем товарищ Ленин. Чем я, собственно, и занимался с первых же дней учебного года, просиживая над учебниками до позднего вечера.

Если кто-то считает, что взрослый разум Сергея Пахоменко должен щёлкать задачки седьмого класса, как семечки, тот никогда не помогал делать уроки собственным чадушкам. Да, многое мне давалось проще, чем моим одноклассникам, но это не значит, что учёба была для меня синекурой. Работать приходилось долго и упорно.

Как ни странно, меньше всего проблем доставляли точные науки — алгебра, геометрия, физика, химия и астрономия. Зато литература, история, обществознание, основы Советского государства и права по понятным причинам помотали мне немало нервов. Спасибо памяти Митяя — выручала. Хоть и учился парень в своей Колодне так себе. Но всё же. А иначе совсем дело швах было бы. Спалился бы Серёга Пахоменко, как Штирлиц с чемоданом радистки Кэт.

Но всё это, как говорится, скучная проза жизни. Основные страсти кипели за пределами школьных стен.

В тот субботний вечер я решил навестить товарища Нефёдова. Дорогого нашего очень занятого агронома, который, видимо войдя в боевой раж, по ходу наполнения закромов Родины, совсем забыл о данном мне обещании помочь с лесом и с сортиром. Да, можете меня осуждать, даже можете кинуть в меня чем-нибудь тяжёлым, но для нас с тёткой столь низкая и неромантичная тема была актуальна как никогда. Ибо ранние осенние дожди подмыли и так на ладан дышащий скворечник, и даже неприхотливой комсомолке Зиночке стало понятно — так жить дальше нельзя! Вопрос надо было решать. И решать срочно. Пока не наступили холода.

Субботний вечерок выдался восхитительно воздушный. Бабье лето радовало нас последними тёплыми деньками, и селяне все как один повыползали на свои подворья, спеша скорее, пока не начались затяжные холодные дожди, доделать всё недоделанное за весну, лето и первые недели осени. В Зимихе меня уже знали многие. Много кого знал и я.

— Митька! — выглянул из-за своего справного забора дядя Вова Потапов. — Что там с досками-та? Я своё-то всё попилял уже.

Циркулярку мы с ним смастрячили, как и договаривались, ещё в первых числах сентября. Да там и работы-то было на пару часов. Сосед и без меня бы справился. Но вот закавыка — Потапов панически боялся электричества. Не знаю, с чем это связано, но отношение у дяди Володи к этому физическому явлению было сродни отношению первобытного человека к молнии — нечто непостижимое, сверхъестественное и оттого ужасное. В общем, прикрутив к клеммнику несколько проводков и бросив кабель к щитку, в понимании товарища Потапова я получил статус великого шамана, аднака!

— Здрасьте, дядь Володя, — звонко и бодро отозвался я. — Как раз к Тихон Лукичу иду по этому поводу. Забыл поди про меня.

— Лукич может, — согласился сосед. — У него забот хватает. Ещё и эти — с района… — он презрительно сплюнул длинной струйкой на землю.

— Сильно нервы мотают? — проявил я сочувствие.

— Да как обычно. Им-то что? Им главное отчитаться. А как на земле дела обстоят — плевать, — махнул он рукой. Высказаться дяде Вове хотелось покрепче, но сдержался при ребёнке — то бишь при мне.

— А что Иванов? — поддержал я беседу. Видно было, что Потапов слегка поддал по причине завтрашнего выходного и его тянет поговорить. Ну а мне не трудно. Коммуникации — наше всё. Мы с Бурым это в умных американских книжках читали, когда по-серьёзному в бизнес вляпались.

— А что Иванов? — удивился дядя Вова. — Иванов официально за линию партии, а на самом деле не позавидуешь ему.

Михаил Иванович Иванов — совхозный парторг. Лично не знаком. Даже не видел. Но слышал много хорошего. Уважают дядьку в селе. А это о многом говорит. Народ у нас непростой. С гонором. Полсела из местных — кержаки, вторая половина — казаки. Это по чётным. По нечётным наоборот.

Пришлых — целинников никто всерьёз не воспринимает. Они сегодня здесь, завтра там. Перекати-поле. Не всех, правда. Кто собирается связать свою жизнь с Зимихой — по-своему поддерживают, уважают и даже гордятся, если человек этот из себя что-то представляет. А сельчане это хорошо чувствуют. Родственницу мою такой и считают. Даже немного блаженной. Потому как всю себя без остатка отдаёт школе и детям. Теперь вот ещё мне немного перепадает.

Я показательно взглянул на подкатывающее к горизонту бордовое солнышко.

— Дядь Володь, пора мне. Стемнеет скоро. Тётка беспокоиться будет. Я как что узнаю у Тихона Лукича, к Вам заскочу — скажу. Договоримся насчёт распиловки.

— Беги, — добродушно кивнул сосед. — Хороший ты парень, Митяй. Хозяйственный, — в приступе всеобъемлющей любви, вызванной алкоголем, заявил дядя Вова. — не то что мой Женька.

Женька Потапов учился на год старше и собирался продолжать учёбу. Хотел ехать в Москву, поступать в автодорожный. Потому и не особо упирался по хозяйству, хотя, что положено сельскому подростку выполнял. Тут в словах дяди Вовы больше прослеживался конфликт отцов и детей, нежели правда жизни. О чём я и сообщил соседу:

— Зря Вы так. Женька поступать собирается. Готовится. Выучится — инженером станет. Ещё гордиться им будете.

— Когда это будет, — покачал головой Потапов, но плечи расправил. — Беги, Митька. Со шпаной не связывайся только. Видал сегодня их у клуба.

Клуба ещё не было — он только строился, а место уже принимало своё сакральное предназначение. Там на выложенных вдоль забора кирпичах и досках собирались местные сливки общества из молодых. Выпивка, гитара, иногда баян, песни, девчонки — те, что посмелей.

— Хорошо, — кивнул я и припустил по улице. Время действительно уже поджимало. Не хотелось возвращаться домой по темнякам. Это в городе асфальт, фонари и милиция. А здесь мрак, колдобины и коровьи лепехи.

Ну и, конечно же, по закону подлости разминуться с весёлой компанией мне не удалось. Я почти проскочил пятак перед клубом, как раздался отрывистый свист и окрик:

— Митька!

Твою же дивизию! Кому я там понадобился. И голос-то знакомый. Оборачиваюсь — здрасьте, мы вас не ждали! Лёха Волохов — дружок мой — тракторист. Пришлось подходить. Тут уже не отмажешься, что не понял, кто свистел и зачем.

— Здорово, Митяй, — парень первым мне сунул грубую ладонь.

— Здоровей видали, — усмехнулся я, крепко сжимая протянутую руку. Ну и пришлось пройтись поручкаться со всеми остальными. К удивлению своему заметил здесь и своих одноклассников. Стёпку Санина, Гуся, Андрюху Шелухина по кличке Шило. Девчонок — Светку Климову, Таньку Архипову и, вот уж совсем неожиданно, Наташку Егорову. Она-то тут как оказалась? Пионерка, активистка и отличница в такой компании. А папка с Вяткой знают?

— Волох, это кто такой? — с приблатнёнными развязанными интонациями, перекатывая в зубах папиросу, поинтересовался долговязый худощавый паренёк с неприятным бегающим колючим взглядом.

— Кореш мой. Митька. С трактором мне помог. Отличный пацан. А это Витёк Копылов, — кивнул на типка Лёшка.

Вот как? Кореш значит. Не замечал, чтобы Лёха в бригаде так разговаривал. А тут пытается казаться. Или там строил из себя правильного, а здесь тот, кто есть на самом деле? Ну и с Копыловым наконец-то познакомились. Нахрен бы мне нужно было такое знакомство!

— А-а-а, Контуженный, — мерзко скривил рот парень, — Зинки-учителки племяш? Выпьешь? — он выудил откуда-то из-за кирпичей открытую бутылку вина с болтающимся на горлышке гранёным стаканом.

— Не пью, — я смотрел ему прямо в глаза. Над пятаком витало напряжение. Парни и девчонки, кто с интересом, кто с испугом наблюдали за нашим диалогом.

— А че так? Не уважаешь?

— А это показатель уважения? — криво усмехнулся я, сжимая скулы. Митяю было страшно, очень страшно. А Серёге Пахоменко было мерзко, что приходится бояться вот этого чмо. Но в этом возрасте два года разницы — это существенно. Силы будут явно не равны. Но назад сдавать нельзя. Тем более видно — Копылов настроен на конфликт. Непонятно только, по какой причине. Просто покуражиться охота или из-за тётки. А может за порезанного Пашу Алмаза предъявить собирается? Хотя это вряд ли. Хотел бы — уже предъявил. Значит просто гниль блатная прёт.

Времена меняются, а люди нет. Вспомнился девяносто седьмой. И вот такие же шныри, пытающиеся наехать на нас с Бурым. Только вместо блатной кепки, тельника и безрукавки-душегрейки одеты они были в бейсболки, футболки с пиндосовскими надписями и кожанки. Крови они нам попили. И ладно бы только нам. Они же на семьи хвост подняли. В общем, пришлось поработать тогда по армейской специальности. Не люблю с тех пор эту публику.

— А ты че борзый такой? — забычил Копылов.

— Мальчики, не надо, — пискнул кто-то из девочек, кажется Наташа.

— Витёк, завязывай, — робко впрягся за меня Стёпка Санин. Ну что же — считается. Остальные, включая Лёху, молчали.

— Завалили хавальники, — бросил за спину Копылов и попёр на меня. — А ты че, пионер, чем дышишь? — он сделал движение, будто хочет ударить меня в пах. Каких усилий стоило этому телу не повестись на детскую провокацию.

— Воздухом, — взгляд быстренько пробежался по окружающим. Нет. За меня никто сейчас слова не скажет. И Лёха молчит. Хотелось взглянуть на старшего товарища, но это могут принять как слабость, как попытку спрятаться за чужой спиной. Нельзя. Сейчас здесь были не люди. Стая. Значит, и законы её. Что ж, дойдёт до дела — придётся мочить Витю. Уходить в сторону, к кирпичам, и там уже оружием пролетариата отмахиваться. Не прибить бы только. Не хочется из-за дурака жизнь себе ломать.

— Борзый, да? А чё, правда, люди говорят — ты легаша пописал?

— Кто говорит?

— Да есть, — его тонкие губы жили своей жизнью на обтянутом бледной кожей лице.

— Нет. Неправда, — пожал я плечами. Ну а что? Ни один милиционер от моих рук не пострадал. Хотя, вру. Как-то после армии разбил я лицо Димке Соколову. Тот вроде как в то время в ОМОНе служил. Но он был не при исполнении, выпросил сам, в той драке и мне досталось, и вообще, мы потом это дело мирно залили «Роялем».

— Так я и думал, — презрительно сплюнул сквозь зубы Копылов. — Слышь, сявка, бабки есть?

Это он меня что, на деньги пытается поставить? Вот так при людях.

— Нет. И не будет, — я сжал кулаки и посмотрел в наглые, поблёскивающие хищным блеском глаза. Копыто почувствовал добычу. Теперь не отступит. Я тоже не отступлю. Иначе жизни мне здесь не будет.

— Ты че, забурел? — попёр на меня Копылов. Я напрягся, готовый кинуться к кирпичам. Без подручных средств мне с ним не справиться. И вот тут уже вмешался Лёха. Он спокойно задвинул меня себе за спину и шагнул вперёд, встав на пути гопника.

— Слышь, Копыто, обороты сбавь, — Волохов стоял крепко, слегка наклонив голову и исподлобья глядя на Витька.

— Ты че, Волох⁈ За сявку залётную против пацанов впрягаешься⁈ — ошалел Копылов, в голосе его послышались визгливые истеричные нотки.

— А ты теперь за всех пацанов говоришь? — усмехнулся Волохов.

Глаза Витька забегали. Момент был скользкий. Соглашаться было нельзя, свои же могут спросить. Но и заднюю давать не хотелось. Но пришлось. Против крепкого тракториста он явно не тянул, это не малолетку на бабки ставить.

— Смотри, Лёха, тебе здесь жить, — уркаган сдал назад, но было видно: своего унижения ни мне, ни Волохову он не простит.

— Да уж проживу как-нибудь, — презрительно усмехнулся Алексей. — Пойдём, Митяй. А этого не бойся, — он кивнул на Копылова. — Если что, мне говори. Или нашим из бригады. Поговорим с ним.

— С-спасибо, — выдохнул я, когда мы немного отошли от клуба.

— Брось, — он слегка приобнял меня за плечи. — А ты молодец. Духовитый. Стал бы драться?

— Че, я дурак, что ли? — я посмотрел на Лёху круглыми глазами. — Кирпичом бы приложил да сбежал. Он же не один там был.

— Они бы не кинулись, — но в голосе Волохова уверенности не было.

— Пацаны! Митька, стойте! — раздалось из сгущающихся сумерек, и к нам кинулось несколько человек. Стёпка, Гусь, девчонки. А вот Шило остался. Ну да я не удивлён. Видно, что ему эта блатная романтика шепчет. Второй Копылов растёт. Только ещё не оперившийся.

— Ну ты, Митяй, даёшь! — первым подлетел ко мне Гусь. — С Копытом зацепился! В натуре — Контуженный!

— Зря ты, — присоединился к нему Стёпка. — Витёк не простит. На Лёху не полезет — зассыт. А тебе теперь проходу давать не будет. — Санин, прикусив губу, задумчиво покачал головой. — Митяй, я не впрягусь, если что. Мне потом на Целинном жизни не будет.

— Не надо. Сам разберусь, — я хлопнул товарища по плечу. — И спасибо тебе, что там, — я кивнул на клуб, — сказал за меня.

— Да что там, — смутился Санин. — Всё равно меня бы не послушали.

— А это не важно, — улыбнулся я. — Ладно, давайте по домам. До Нефёдова я уже сегодня не пойду.

— А ты что, к Лукичу шёл? — спросил Лёха.

— Ну да. Он мне с досками помочь обещал. Забыл, видать.

— Точно забыл, — кивнул Волохов. — Я в понедельник напомню. Он в бригаду подъехать грозился. А ты пока не шарься по селу. Ни к чему.

— Всё равно в школе пересечёмся.

— Школа не улица, — мудро заметил Волохов. — До дома проводить?

— Что я, девка, что ли? — возмущённо выдал я. Девчонки, стоявшие рядом и глядящие на меня испуганно-восхищёнными глазами, фыркнули.

— Давай тогда краем, — Лёха кивнул мне на дальние от клуба заборы. — Я тут пока постою, покурю. Пригляжу на всякий случай.

— Спасибо. Давай тогда, — я протянул ему руку. Потом Стёпке. — Наташа, Таня, пока, — попрощался с одноклассницами. — Андрюх, Света, вы домой? — нам было в одну сторону.

— Ага, — подтвердил Гусь. Светка молча кивнула.

— Погнали тогда, — улыбнулся я и первым, не спеша, направился к дому, с пацанским форсом сунув руки в карманы. Нельзя показывать, что меня беспокоит сегодняшняя стычка. А она меня реально беспокоила. Знаю я эту публику. Копылов теперь не отступится. Тут вопрос авторитета. Значит, или он, или я. Что ж, Митька Жуков, может, и не справился бы. Но я не он. Вернее, не совсем он. Посмотрим ещё, кто кого.