Глава 15

Первая репетиция прошла ещё куда ни шло. Четыре ответственных товарища сидели с каменными лицами и что-то чиркали карандашами в тетрадках, пока мы потели у доски в родном классе, путаясь в словах от волнения. А вот на следующей начался настоящий разнос нашего сценария, да и всей постановки в целом.

Романтическую линию между главными героями, которых играли Федька с Наташей, зарезали полностью. Причину объяснили пространно, но общий посыл был понятен: не время любить, когда завоевания революции в опасности. Герой должен думать о победе пролетариата, а не о девичьих глазах.

Я бы ещё с натяжкой понял, возникни у них вопросы к нашей нравственности — мол, рано семиклассникам любовь играть, не доросли до таких чувств. Но как раз это никого особо не волновало: есть мальчики, есть девочки, их дружба и отношения — заведённый природой порядок вещей. Главное, чтобы без разврата.

Потом взялись за анненковцев. Мы-то хотели показать жестокого, страшного и реального врага: казаков в чёрных папахах, с нагайками, холодных и расчётливых. Почему вместо лихих казаков на сцене по требованию Танечки должны быть карикатурные пузатые буржуи, я так и не понял. Кому интересно побеждать опереточных клоунов?

Следом досталось и главным героям: недостаточно пылали их сердца, по мнению высокой комиссии. Мало лозунгов, мало пафоса. Да и финал подкачал — как это так, героев расстреляли⁈ А как же победа революции⁈ То, что в реальности большевистское подполье в Сибири несло страшные потери, комиссию не волновало — в их версии герои должны были в последний момент победить и поднять красное знамя труда над освобожденным городом. В общем, разошлись не на шутку, особенно Тачка с Танечкой.

Тамара Михайловна молчала и виновато поглядывала на тётю Зину, пытавшуюся вступиться за нас, а Ниночка тихо сидела, забившись в угол, и лишь иногда, когда на неё падали взгляды школьных идеологов, согласно кивала. Только к моим песням вопросов не было. И то, видимо, лишь потому, что без меня высокого гостя в наши глухие края было бы не затащить — почти пять часов на машине по ухабам, как-никак!

Глаза ребят с каждой новой претензией тускнели, плечи опускались, голос Зинаиды Михайловны становился всё тише. Из живой, искренней истории на наших глазах лепили мёртвого, картонного уродца, от которого сводило скулы. В конце концов, мне это надоело.

— Правильно! — поднялся я со своего стула в уголке, громко отодвинув его, и решительно рубанул рукой воздух. — Всё правильно говорят наши старшие товарищи! — на меня устремились удивлённо-обиженные взгляды. Федька аж челюсть уронил. Родная тётка и та взглянула как на предателя. Ничего, вы ещё поймёте, что неправы! А я продолжил: — Рано нам ещё браться за такие постановки! Не созрели! Не доросли! Идеологически не подкованы, чтобы правильно отразить момент. Поэтому предлагаю спектакль отменить. Вместо него от нашего класса пусть Наташа со Светой споют «Песню о тревожной молодости» — у них это лучше всех получается. Предлагаю голосовать! — и первым поднял руку.

Ясное дело, вот так вот сразу никто меня не поддержал. Это только в двадцать первом веке можно рассказывать о забитых пионерах, ходящих строем под горн и барабаны и, как дрессированные пёсики, беспрекословно исполняющих приказы старших товарищей. Да ничего подобного! И мнение своё имели, и отстаивали его — причём результативно, как ни странно. Подростки во все времена остаются подростками: с обострённым чувством справедливости и готовностью к бунту.

Я пристально посмотрел в глаза Вятке — моему первому здесь сопернику и первому же другу. Он глядел на меня волком, во взгляде полыхал праведный гнев за преданное общее дело. Но, тем не менее, поверил! Увидел, видимо, в моих глазах что-то такое… Хоть и неохотно, сцепив зубы, но руку поднял. Ожидаемо за ним проголосовали Гусь и Санин, а следом и все остальные парни с частью девчонок доверились нашему авторитету. Только Наталья со Светкой и Танькой сидели, нахохлившись, сложив руки на груди и упрямо поджав губы.

— То есть как отменить⁈ — недоумённо и даже возмущённо вопросила Тачка, глядя на нас из-под очков круглыми совиными глазами. В её планы срыв центрального номера программы перед лицом крайкома явно не входил.

На самом деле тётка-то она хорошая. И директор отличный. У нас обычная сельская школа, но при этом есть лыжная секция с новенькими лыжами, секция гимнастики, хор, куда ходят Наташка со Светкой, и кружок народных инструментов, где преподаёт баянист-виртуоз — безногий, тихий алкоголик Василий Иванович по кличке, несложно догадаться, Чапаев.

За свою школу Таисия Васильевна готова биться не щадя никого. Лично случайно слышал, как она ругалась с председателем совхоза Егоровым за старшеклассников, вовремя не вернувшихся с полевых работ, и в выражениях при этом не стеснялась, кроя его так, что у мужика уши пылали. Жёсткая женщина с непростым, закалённым войной характером. С сорок второго года санитаркой в пехоте. Два ранения. Орден Отечественной войны. Медаль «За отвагу». Хватанула лиха, ничего не скажешь!

А сейчас под её раздачу попали мы. Это для одноклассников и даже, наверное, для Зинаиды Михайловны директриса несправедливо порезала нашу постановку из вредности. Я же видел: она просто нервничает, боится опозориться перед высокими гостями. Вот и дует на воду, выискивая идеологические ошибки и скользкие, двоякие моменты там, где их нет и быть не может. Шутка ли, Первый секретарь крайкома может приехать! Да даже Второй для нашей глухомани фигура, равная Черчиллю. Хотя, тут я аполитично ляпнул. Равная товарищу Хрущёву! Это будет правильно — это будет идеологически верно!

— Так не выходит со спектаклем-то, Таисия Васильевна, — недоумённо развёл руками я, изображая святую простоту. — Не тянем мы размах.

— Если не выходит, значит, надо послушать старших товарищей и сделать, как надо, — категорично заявила Танечка, решительно тряхнув обесцвеченной пергидролем чёлкой. Она у нас модница, комсомольская, вернее, пионерская богиня местного разлива, всегда знающая, как «политически грамотно».

— А как надо? — тихо, с закипающей обидой спросила Наташа.

— Как вам сказали! Строго по утверждённому плану! — сурово и непреклонно продолжила Танечка, постучав карандашом по парте.

— То, что вы предлагаете, — пожал плечами я, делая шаг вперёд, — будет уже не спектаклем, а детским утренником, которых товарищ Георгиев за свою жизнь в разных школах насмотрелся до тошноты, — ага, в глазах Таисии Васильевны появилось сомнение.

Ну так! Я же ради этой фразы всё и затеивал. Подумай же хорошенько, дорогая наша директор! Будет доволен Второй секретарь крайкома, пять часов протрясшись по нашим осенним раскисшим просёлкам на «УАЗике», отбив себе всю задницу, увидеть рядовую скучную агитку в исполнении унылых пионеров? Заученные фразы, деревянные позы… Он ради этого ехал? А если, не дай Карл Маркс и Фридрих Энгельс, ещё и товарищ Пысин приедет. Вот же наградил Боженька фамилией товарища. Тяжело ему, наверное, в школе приходилось. Да и не в школе тоже.

Я специально говорил спокойно, без вызова, глядя прямо на директрису, и видел, как она начинает сомневаться. Хорошо. Значит, ещё не всё потеряно.

— А вы и есть дети, Жуков, если ты не заметил, — горячо ответила на мою реплику пионервожатая, покрываясь красными пятнами возмущения.

— Наверное, — покладисто согласился я. — Только вот мои песни не для детского утренника. Поэтому петь я их не буду. Смешно будет звучать.

— Ещё как будешь! — сверкнула глазами Танечка, вскакивая с места. — Если пионерская организация прикажет!

— А каким боком к моим песням пионерская организация? — ой, простите меня будущие авторы, но теперь это мои песни. Тут как у того барбоса: попал в колесо — пищи, но беги. — Участвовать в мероприятии я не отказываюсь. Что поручите — сделаю. А мои песни — это мои песни, — я спокойно пожал плечами, — хочу — пою, хочу — не пою.

Танечка застыла, беззвучно хлопая губами, как выброшенный на берег карась. В её картину мира такое наглое заявление о праве собственности на творчество не укладывалось совершенно.

— Да ты! Да я! Да мы тебя из пионеров исключим! С позором! Перед всей школой галстук снимем! — выдохнула она, пойдя пятнами ещё гуще.

Класс за моей спиной испуганно выдохнул. Угроза страшная, способная испоганить если не всю жизнь, то время пребывания в стенах учебного заведения точно. Изгоем сделают. Такая беда ведь потом и на вступлении в комсомол может отразиться. В характеристику запишут, а это уже серьёзно.

Только нихрена мне эта дура пергидрольная не сделает. Или сама будет, заикаясь, объяснять товарищу Георгиеву, почему сразу после награждения пионера Жукова самим министром внутренних дел этого самого пионера Жукова из тех самых пионеров со скандалом исключили.

— За что, Татьяна Владимировна? — спокойно, с лёгкой долей академического интереса удивился я.

— За систематическое невыполнение поручений пионерской организации, саботаж и срыв праздничного концерта, посвящённого годовщине Великой Октябрьской социалистической революции! — обожгла меня злым, торжествующим взглядом Танечка, формулируя приговор прямо на ходу.

— Давайте не будем горячиться, — строгим сухим голосом пресекла дебаты Таисия Васильевна. Она была гораздо умнее пионервожатой и отлично понимала, какими последствиями чреват этот скандал. — Дима, почему ты не хочешь, чтобы твои песни звучали в изменённой постановке?

— Я уже объяснил, Таисия Васильевна, — я посмотрел прямо в глаза директрисе, — То, что вы предлагаете, — не спектакль, а детский утренник. Кстати, если мы всё поменяем по вашим правкам, сценарий будет почти полностью повторять такой же из «Методических рекомендаций по внеклассной работе» издательства «Учпедгиз» за 1957 год.

— Откуда ты знаешь? — она не то чтобы мне не верила, просто немного удивилась. Или не немного…

— Понимаете, мы очень тщательно подошли к сценарию. Изучили литературу, в том числе и методическую. Нам же Зинаида Михайловна помогала, а у неё таких книг целая полка! — похвалил я тётку перед начальством, — А случай похожий, про который мы ставим спектакль, действительно произошёл в Славгороде осенью 1918 года. Нам о нём Фёдор Кузьмич Вяткин рассказал, Федин дедушка. Он тогда там в подмастерьях у сапожника работал. Его самого едва анненковцы не арестовали и не казнили. Выпороли шомполами так, что спина до сих пор в шрамах. Только он сбежать сумел, в канаве под телегой отсиделся. А его друг не успел. Его расстреляли. Вернее, даже не расстреляли — шашками зарубили, патроны берегли. Вот мы и подумали, зачем нам придуманные истории, когда у нас свои есть? Настоящие! Героические и страшные! Мы даже хотели Фёдора Кузьмича на наше выступление пригласить. Чтобы он всем рассказал, какой кровью революция далась нашим отцам и дедам. Но, наверное, не стоит. Праздник всё-таки. А там жутко всё, — я грустно усмехнулся, — не так, как у нас в сценарии, красиво и с песенками.

Таисия Васильевна пристально посмотрела на нас поверх очков, задержавшись взглядом на мне. Помолчала. Медленно сняла очки, протёрла стёкла платочком. И резко встала, отбросив карандаш на стол.

— Вот, значит, как, — неопределённо протянула она и добавила, — интересно. А знаете что? — она ещё раз оглядела нас всех, стоящих на сцене, каким-то странным, совсем другим, не учительским взглядом. Строгим. Изучающим. Требовательным. И в то же время удивительно тёплым. От её взгляда хотелось немедленно встать и вытянуться по стойке смирно. — Делайте! Вот как изначально придумали, так и делайте. Под твою личную ответственность, Дима, — она иронично посмотрела на меня, чуть приподняв бровь. Ну, я ни капли и не сомневался, что мои нехитрые интриги и манипуляции будут считаны и разгаданы этой мудрой женщиной на раз.

— Мы не подведём, Таисия Васильевна, — серьёзно кивнул ей я, чувствуя, как внутри отпускает тугая пружина напряжения. — Не беспокойтесь. Вам не придётся за нас краснеть.

— Вот и проверим. Посмотрим, какие из вас артисты, — усмехнулась она. — Пойдёмте, не будем ребятам мешать репетировать, — обратилась она к своей свите, уже направляясь к выходу.

— Но Таисия Васильевна… — попыталась в последний раз возразить уязвлённая Танечка, хватаясь за свои тетрадки.

— Пойдёмте, Татьяна Владимировна, я сказала, — настойчиво, с металлом в голосе повторила Бутенко, и пионервожатая мгновенно сдулась, засеменив следом. Уже в дверях Таисия Васильевна остановилась и обернулась. — А Фёдора Кузьмича обязательно позовите. Пусть выступит перед концертом. Советские школьники не кисейные барышни, чтобы от правды в обморок падать. Дима, только сначала ко мне с ним зайдите. Когда ему удобно будет, хоть вечером. Обговорим, что он расскажет.

— Хорошо, Таисия Васильевна, — кивнул я. — Федя, я завтра к вам зайду? Предупредишь дедушку?

Вятка, ещё не до конца осознавший нашу оглушительную победу над бюрократической машиной, ошалело кивнул.

— Репетируйте, — ещё раз разрешила директриса и величественно удалилась, уведя за собой озадаченную ответственную комиссию. Дверь захлопнулась.

Пару секунд в классе стояла тишина, а потом, едва стихли шаги в коридоре, на меня со всех сторон налетели одноклассники:

— Жучара, ну ты контуженный! Как есть на всю голову контуженный! С самой Тачкой сцепился!

Это когда я с ней сцепился? Не было такого! Поклёп и гнусные инсинуации! Я исключительно вёл конструктивный диалог!

— Танечка тебе этого не простит. Жаба она злопамятная, теперь со свету сживёт, — а это кто-то из девочек пискнул, то ли Светка, то ли Танька. — Правильная какая! А сама жопой перед заезжими целинниками крутит, всё жениха городского ищет! Перебирает!

— Архипова! Выбирай выражения! — одернула потерявшую берега школьницу Зинаида Михайловна.

— Извините, — раздался тот же писк, только уже не злой, а испуганный.

Значит, всё-таки Танька. И, похоже, к тёзке-пионервожатой у неё острое чувство личной неприязни. Никак нашей Архиповой кто-то из парней постарше нравится, на кого эта самая Танечка глаз положила. Не рановато ей? Хотя, наверное, как раз самая пора — первая любовь, соперничество, то-сё! Главное, чтобы глупостей сгоряча не натворила. А то трутся со шпаной всякой.

— Не будет ничего. И с Таисией Васильевной я не цеплялся, — повысил я голос, успокаивая гвалт. — Объяснил, как думаю, привёл аргументы — она умная женщина, она поняла. А Татьяна Владимировна сделает, как директор скажет, и никуда не денется, — пожал я плечами. — Но сейчас главное совершенно не это.

В меня воткнулись напряжённо-выжидательные взгляды одноклассников. Шум мгновенно стих.

— Нам поверили, ребята. Понимаете? И сейчас мы просто не имеем права подвести Таисию Васильевну.

— Да ладно, Жук. Что ей будет-то? Пожурят районо? — Стёпка у нас отличается поразительной непосредственностью и некоторым детским легкомыслием.

— Ну, например, снимут с должности, — мрачно хмыкнул я.

— За какой-то школьный спектакль? Да ну, скажешь тоже!

— Не за какой-то рядовой школьный спектакль, Стёпа, а за спектакль, посвящённый годовщине Октябрьской революции, поставленный ею и моими учениками, — вмешалась Зинаида Михайловна, поднимаясь со своего места. Лицо у неё было бледным, но решительным. — Дима абсолютно прав. Это очень большая ответственность, ребята. Наша общая ответственность. Если мы заявили, что покажем правду — мы должны это сделать так, чтобы зрители плакали. Чтобы каждый, кто посмотрит наш спектакль, понял — то, что мы имеем сейчас — бесплатное образование, бесплатную медицину, ваши кружки и секции — оплачено кровью и жизнями рабочих и крестьян. Наших дедушек и бабушек.

Чёрт! Сильно! Даже я с памятью и цинизмом Серёги Пахоменко проникся. Что уж говорить о мальчишках и девчонках в классе. Их глаза пылали энтузиазмом и яростной решительностью.

После такой мотивации репетиции проходили на ура. Выкладывался каждый. Наверное, с точки зрения настоящего артистического искусства мы были смешны и неуклюжи. Зато мы были искренни, а наши сердца горели. Нет, не потому что надо было понравиться высокому начальству. Хотя и это тоже накладывало свою долю ответственности. Мы действительно хотели, чтобы наш спектакль тронул души людей. Заставил их помнить.

А может, в этом всё и дело? Может, потому и не стало Союза? Мы там просто забыли! Реальную боль и кровь сменила красивая, но никому не интересная, изрядно поднадоевшая картинка, которую с лёгкостью променяли на джинсы, жвачки и сникерс с юппи.

А в середине октября в школе появился Копыто. Как ни в чём не бывало, будто и не было полутора месяцев прогулов, он ввалился в класс и вальяжной, расхлябанной походкой прошагал на Камчатку, развалившись за самой последней партой.

— Какие люди! — с преувеличенной, деланной радостью восхищённо воскликнула Тамара Михайловна, — нас своим присутствием почтил сам Виктор Копылов! — и тут же строго поинтересовалась: — У директора был?

— Да, был, — скривившись, протянул Копылов. — К урокам допущен. Не верите, сами спросите.

— Спрошу, — кивнула Тамара Михайловна. — Но после урока. А сейчас новая тема…

Копыто вёл себя на удивление прилично, хотя с его появлением в классе повисло тяжёлое удушливое напряжение. Словно его присутствие отравляло воздух вокруг. На переменах вокруг него собиралась кучка так называемых приблатнённых, заглядывающих буквально ему в рот. Выглядело это, как по мне, мерзко и убого и в то же время смешно.

А вот после уроков меня уже ждали.

Стоило мне выйти на крыльцо, как со стороны пустыря послышался свист:

— Эй, Контуженный, сюда иди!

Копыто, дымя папиросой, сидел на корточках, из-под расстёгнутого ватника выглядывали так же расстегнутая школьная гимнастёрка, открывающая полосатый тельник. На голове, натянутая на самые брови, сидела шерстяная кепка-хулиганка.

Идти я никуда не собирался. Тогда Копыто сам поднялся и вразвалочку направился ко мне.

— Чё, глухой, что ли?

— На слух не жалуюсь.

За спиной Копылова выстроились его шавки. Но и у меня за спиной появились Вятка, Гусь, Стёпка Санин, пацаны из нашего класса, на год постарше, с кем мы нормально общались. Преимущество сразу перевалило на нашу сторону.

— Чёт не по понятиям ты живёшь, Контуженный, — начал наезд Копыто. — Балакают люди — кумовка ты. Хорошего уважаемого человека ментам сдал.

— Не жил я по вашим понятиям, Копыто, и жить не буду, — усмехнулся я, глядя в мутные глаза малолетнего урки. Похоже, он уже успел выпить. От Витька явственно несло алкоголем.

— Борзый, — цыкнул зубом Копыто. — Значит, придётся поучить.

— Ну-ка, что тут за собрание⁈ — на крыльцо выскочил наш физрук Владимир Иванович. Фронтовик. Здоровый, как Иван Поддубный. — Копылов! А ну давай отсюда, пока я тебе ноги не оторвал! И смотри мне!

Копыто нехотя отступил, злобно глядя на меня.

— Смотри, Контуженный. Ходи оглядывайся. И за Зиночкой присматривай.

Он развернулся и, слегка покачиваясь, пошёл со школьного двора.

— Слышь, Копыто, — окликнул я его, он обернулся. — Тётку тронете, убью. На лоскуты порежу, — моим голосом можно было проморозить до самого дна Бурлу.

И блатной форс Витька испарился, как утренний туман на солнце. Лицо побледнело, а взгляд забегал. Потому что сейчас на него глазами Митяя смотрел старшина Пахоменко — снайпер-разведчик, ветеран трёх войн с личным кладбищем за плечами.

— Посмотрим, — Копыто сплюнул и направился прочь. И не было уже в его походке былой вальяжной расхлябанности.