Глава 16

После того разговора с Копыловым я стал незаметно провожать Зинаиду в школу и из школы. Старался делать это так, чтобы она не почувствовала навязчивого внимания. Зачем беспокоить женщину понапрасну. В кармане на постоянной основе прописалась заточка. Жаль, финку конфисковали. Хотя, с другой стороны, больно приметная вещица. Не нужно оно мне. В то, что малолетние бандиты нападут на женщину, я не особо верил. Ну не совсем же они отмороженные. Но чем чёрт не шутит — лучше перестраховаться.

Сегодня мы с Зинаидой домой вернулись поздно. Репетиция затянулась. Последние прогоны — ребята пытались довести постановку до идеала. И получалось вполне достойно, на мой непритязательный взгляд. Но ответственность всё равно давила.

До праздника оставались считаные дни, и уже точно стало известно, что Зимиху ждёт наплыв серьёзных гостей. Первый и Второй секретари крайкома и явно не одни. Когда район посещают фигуры такого уровня, районное начальство должно присутствовать в обязательном порядке. Значит, и райкомовские будут, и с районо подтянутся. Поэтому сельское начальство, руководство совхоза, директор и завучи школы бегали все эти дни как наскипидаренные. Красили непокрашенное, прибивали неприбитое, прикручивали неприкрученное.

Ну и нам доставалось. Школу отмыть, самодеятельность отрепетировать, да чтобы внешний вид и мыслительный процесс соответствовали высокому званию советского школьника. Короче, всё как в армии, когда в часть приезжает проверка. Хорошо хоть осень и листья с травой на школьном дворе красить не пришлось. Но деревья обкопали, круги красиво камешками выложили, стволы и те самые камешки побелили. Лепота и орднунг.

По улице проехал совхозный «газон» с двумя работягами — самые одиозные ямы в селе закидали песком и щебёнкой. Да и школьные дорожки тоже песочком просыпали, чтобы не дай Маркс и Энгельс со всеми остальными основоположниками, дорогие наши товарищи секретари не вляпались начищенными до блеска штиблетами в грязюку, а то и того хуже — в лепёху, оставленную несознательной Бурёнкой. Даже все фонари на столбах вдоль центральной улицы Ленина сияли заменёнными лампами.

Это я ворчу. Обидно просто. Я когда просил стройматериалы нам выписать — не дали. На клуб да завод надо, мол. А сейчас тот же песок с щебнем просто на землю высыпали. И доски сразу нашлись для сцены и декораций. Даже винтовки нам сделали в совхозной столярке — от настоящих издалека и не отличишь.

Вот всё-таки не могу я ещё встроиться в местные реалии. Живёт во мне буржуй. Не умирает. Не научился ещё ставить общественное над личным.

Что-то тётки долго нет. Как вернулись домой, покружилась по кухне, на двор вышла и пропала. Вон и суп гороховый на плите прикипел уже. Не нравится мне это. Вроде и искать идти неудобно — взрослая женщина, свои какие-то дела могут быть. Может, с соседями языком зацепилась. Бывает такое. Особенно с тётей Леной, той, что молоко нам продаёт.

Вот где поговорить любит человек — обо всём и ни о чём одновременно. И не сказать, что сплетница. Тётя Лена с одинаковым энтузиазмом может обсуждать алкоголика Леньку, последнее постановление Президиума Верховного Совета и надои своей коровы Машки. Причём одновременно. Талантище у человека! И как с ней дядька Прохор живёт и в здравом уме пребывает?

Нет, надо идти смотреть, куда Зинаида делась. Темно уже на улице и холодно, чтобы столько времени трепаться. А у меня душа не на месте. Беспокоюсь я за неё. Прихватил в сенях топор на всякий случай. Спокойней с ним, да и сказать можно, что просто вышел дровишек на ночь принести. А топор — щепы подколоть. Так себе отмазка, конечно, зачем мне она нужна сейчас, когда печка растоплена, но для тётки сойдёт.

Накинув фуфайку, вышел на крыльцо. А зябко после домашнего тепла-то! Прям до костей пробирает. Как бы ночью снежок не лёг. Есть в воздухе что-то такое — пахнущее зимней свежестью. Где-то у магазина залаяли собаки. Их тут же поддержал соседский Вовка. Даже удивительно — он обычно не брехливый. Чтобы Вовка подал голос, надо покуситься на его территорию. А то, что происходит за оградой, его волнует слабо.

Прислушался. Вроде как голоса. Негромкие. Но явно напряжённые. Разговаривают на повышенных, но так, чтобы не потревожить окружающих. Один голос точно тёткин. А вот второй — мужской. Низкий, глубокий. Постоял, послушал. Хоть и ругаются, но вроде как без эксцессов. Хотел уже заходить домой, ничего страшного вроде не происходит — должна же быть у женщины Зинаидиного возраста личная жизнь. И она не всегда бывает гладкой. Случаются и размолвки. Хотя откуда ей — личной жизни то бишь — взяться, если тётка постоянно на глазах: то в школе, то у себя в комнате с тетрадками да учебными планами? Странно это!

Голоса стали громче.

— Зинка, ну что ты ломаешься⁈ Я к тебе в эту дыру глухую за тысячу вёрст приехал, а ты меня даже в дом не позовёшь.

— С чего бы это? Да, Боря? — голос тётки был злой, какой-то сухой, надтреснутый, незнакомый, полный боли. — Ведь ты всегда был рядом. Поддерживал в трудную минуту. Не исчез, не бросил, когда о ребёнке узнал. А сейчас приехал. Одолжение сделал. А ты спросил, ты мне тут нужен?

Да тут, похоже, былая любовная история всплыла. И как бы не та самая, из-за которой у Зинаиды не может быть детей. Нет, дорогие товарищи. Теперь я точно никуда не уйду. Считайте меня подлецом и эгоистом, но вот этот хлыщ с красивым баритоном ни мне, ни Зине не нужен.

— Ты не понимаешь, тогда так сложилось…

— Что сложилось, Боря⁈ Мама твоя сложилась⁈ Деревенская дурочка не для тебя⁈ Ты же у нас весь такой подающий надежды! Тебе другая нужна, из вашего круга! Сейчас-то что изменилось?

— Люблю я тебя, как ты не поймёшь! — на истерике рявкнул мужик.

Не, Борюсик, ничего у тебя не выйдет. Тут пафосом не возьмёшь. Ты же лажаешь, как пьяный лабух на похоронах. Женщины это нутром чувствуют. А за оградкой послышалась какая-то возня и сдавленный шёпот Зины:

— Не трожь!

Вечернюю тишину разорвал резкий звонкий щелчок пощёчины.

— Ах ты, тварь! Шалава! — взревел этот ухарь. — Убью!

— Боря! — испуганно вскрикнула тётка.

Похоже, мой выход:

— Слышь, Ромео херов, ну-ка свалил в туман отсюда! — крикнул я ещё с крыльца и ринулся к калитке. Не дай Бог он Зину тронет. Зарублю паскуду!

— Дима⁈ — тёткин испуг сменился неподдельным беспокойством за меня.

— Тётя Зина, иди в дом! — это не было просьбой, это было приказом. Наверное, это неправильно, но сейчас не до сантиментов.

— Это ещё кто⁈ — зло поинтересовался мужик.

— Дима — племянник мой, — тихо пролепетала тётка, конечно же, меня не послушавшись. А что я хотел⁈ Ей двадцать шесть, а мне тринадцать, плюсом она моя учительница — классная руководительница.

— Слышь, пацан, иди домой, там посиди, уроки сделай. Нам с твоей тётей поговорить надо, — пренебрежительно бросил этот пижон. Сейчас, когда глаза привыкли к темноте, при тусклом свете, пробивающемся сквозь занавеску нашего окна, я его разглядел. Красвчик! Женщинам такие нравятся. Лет тридцать, пожалуй, на вид. Пальтишко дорогое, фасонное. Рожа породистая, взгляд наглый. Сам высокий. Из-под шляпы выбивается франтоватый чуб. И при деньгах. Потому что кроме как этого ухаря стоящему неподалёку такси в наших краях ждать некого.

— Да нет, Боря, — поигрывая топором, я вышел из калитки и, аккуратно отодвинув плечом тётю, закрыл её собой, глядя мужчине прямо в глаза. — Это ты иди отсюда. Вон, садись в тачку и вали. И дорогу забудь. Навсегда.

— Да ты…

— Урою, — я не кричал, не истерил. Я сказал это тихо, едва слышно. Но Зина за спиной вскрикнула, а Боря побледнел. Его взгляд метнулся с моего лица на топор, на Зину, снова на меня. Он испуганно попятился:

— Ты что, пацан? Зина? — он искал защиту у женщины, которую предал и оскорбил. И она готова была его простить. Я чувствовал это. Она его ещё любила.

Нет! Не надо нам этого! Это не ревность. Просто такие, как Боря, любят только себя. Как бы банально и избито это ни звучало, но предавший однажды сделает это ещё раз. Не знаю, для чего уж тётка ему так понадобилась, что он, на ночь глядя, примчался в нашу глухомань, но как приехал, так и уедет. И плевать, что я сейчас принимаю решение за Зинаиду. Я уже сказал — считайте меня кем хотите, но такому уроду я её не отдам.

— Дима, не надо! — раздался за спиной испуганный голос.

— Надо, тёть Зин, ещё как надо, — я зло ухмыльнулся в глаза мужчине. — Ну⁈ — резкий взмах топором, и Боря едва не свалился в грязь, попятившись.

— Дура! — визгливо крикнул он. — И племянник у тебя звереныш! Бандит! Такой же, как и ты…! — он грязно выругался.

Спасибо тебе, мужик! Ты сейчас похоронил сам себя. Если бы ты молча уехал, у тебя был бы шанс. А сейчас — нет! Меня Зинаида тебе не простит. И нет! Я не хотел, чтобы так получилось. Не настолько я продуманный.

— Уходи! — ледяным голосом произнесла она.

— Что?

— Уходи, — так же холодно, безэмоционально повторила тётка. — И не приходи больше. Никогда! Просто исчезни! — почти слово в слово повторила она меня.

— Дура! — бросил он и поспешил к машине. — Ещё локти кусать будешь!

Такси, мелькнув красными фонарями габаритов, уехало, а Зина как-то сразу пожухла. Руки безвольно опустились, плечи поникли. И лицо… Вот сейчас бы я этого Бориса просто убил. И плевать, что сел бы. За вот эту застывшую бледную маску с искусанными губами и потухшим взглядом порвал бы, как Тузик грелку!

— Пойдём, тёть Зин, домой. Замёрзла вся, — я приобнял её за талию и слегка подтолкнул к калитке. Она механически, как кукла, пошла, куда я её повёл. Так же механически зашла в сени. Разулась. Сбросила на пол телогрейку. Пока я вешал её на вешалку, шаркая ногами, зашла в дом. И сразу прошла в свою комнату. Беспокоясь, заглянул к ней. Тётка сидела, забравшись с ногами на кровать, и бездумно глядела перед собой.

Может, не надо было так резко? Ну, вернулся к ней мужчина, бывает всякое… Хотя… Нет! Всё-таки надо! Так не приходят мириться с любимой женщиной, так возвращаются на запасной аэродром. И не было в его словах и чувствах боли, какая бывает при расставании, когда понимаешь, что именно сейчас, в этот миг, всё кончилось и никогда не будет как раньше! Что этот человек потерян для тебя навсегда! Там была лишь злость. Обида на то, что не получилось — не вышло, как хотелось. Может, Зинаида этого не видит, не чувствует, ослеплённая эхом былой любви. Зато мне со стороны очень хорошо видно.

Поставил на печку чайник, так быстрей закипит, а сам зашёл в тёткину спальню. Молча забрался к ней на кровать и сел рядом:

— Прости… — виноватым я себя не чувствовал, но так было надо, так было правильно.

Она медленно повернулась ко мне. Дрожащие губы тронула лёгкая улыбка. Рука привычно взлохматила мне волосы.

— А налей нам чайку? — преувеличенно бодро попросила она. — Я слышала, ты там чайником гремел. С вареньем. Бабы Машиным. На веранде под кроватью банка. Как принесла, поставила и забыла, — она попыталась усмехнуться, но вместо этого получился какой-то всхлип.

Пришлось идти доставать из буфета чашки, вазочку, наливать чай. Уже выходя в сени за вареньем, услышал, как из Зининой спальни раздался горький навзрыд плач. Вот и хорошо. Пусть поплачет. Ей это сейчас нужно. Гораздо хуже было бы, если б так и просидела всю ночь, уставившись в пол.

А сейчас должно полегчать. Я, конечно, ещё тот психолог. Скорее наоборот. Но у меня там были жена с дочкой. Так что немного в этом разбираюсь. Совсем чуть-чуть. Поэтому и не стал спешить с чаем. Просто гремел чашками, создавая вид, что суечусь, а сам прислушивался к становящимся всё тише всхлипам.

Плакала она негромко, словно стеснялась собственных слёз. Но и уходить из дома я не хотел. Мало ли. Хотя сейчас люди не такие изнеженные, как в том дурацком будущем, полном депрессий и выгораний. Здесь все эти изыски вполне успешно лечат активной работой и не менее активным отдыхом.

На душе было муторно. Вроде и сделал всё правильно, а чувствую себя распоследним гадом. Наконец плач прекратился. Хотел заглянуть, проверить, как там она, но Зинаида появилась сама. Искусанные губы, опухшее лицо, глаза красные, заплаканные, но не потухшие. Злые, упрямые.

— Ну и где мой чай с вареньем⁈ — громко спросила она.

— Садись, — я кивнул на лавку, — налью сейчас.

— Давно надо было, — заявила она, усаживаясь за стол.

— Остыл бы, — пожал я плечами.

— Остыл бы, — согласилась она, зачерпывая ложкой малиновое варенье. Одну ложечку положила в чай, вторую сунула в рот. На красном от слёз лице промелькнуло блаженство. Малиновое варенье она любит, это её слабость. Ещё мёд. Майский. Прозрачный. А гречишный горьковато-терпкий терпеть не может. Совсем как моя или, вернее, теперь уже Серёгина Ленка.

— Может, супу? Поесть-то не успели, — спросил я.

— Суп! — всплеснула руками Зина. — Про суп-то я забыла!

— Ничего, я снял. Нормально всё.

Говорить, что пригорел, не стал. Ни к чему.

— Поел?

— Неа. Когда бы я успел? — удивлённо посмотрел на тётку. Она стыдливо отвела взгляд. А, нет! Этого нам не надо. — Так что есть-то будешь?

— Нет, — мотнула головой Зинаида, — не хочется как-то. Ты поешь, на меня не обращай внимания.

— Да тоже не хочется, — жрать, конечно, хотелось, но не до такой степени, чтобы сейчас сидеть греметь ложкой. Как-то оно не по-людски будет, что ли. Тут драма у человека, а я буду гороховый суп наворачивать. — Чайку сейчас попью, да спать ложиться надо.

Мы старательно избегали произошедших недавно событий. Вот же! Жили спокойно, никого не трогали. Нарисовался, блин, не сотрешь! И понимаю, пришел бы по-человечески — с цветами там или конфетами. Прощения попросил. А то «за тысячу вёрст он приехал» — благодетель, тля!

— Митяш, ты что? — испуганно спросила тётка.

— А? Что? — я непонимающе уставился на неё.

— Зубами скрипишь. И взгляд. Я боюсь, когда у тебя такой взгляд. Ты же ребёнок ещё! — она с беспокойством, материнской тревогой смотрела на меня. Видать, опять товарищ старшина прорезался. Ну да, сейчас ему лучше рулить. Слишком многое навалилось — Митька может не вывезти. Наверное, это неправильно — больше на шизофрению какую-то похоже или ещё что, не разбираюсь я в этих мозговых болезнях. Хотя жить не мешает. Даже наоборот. Главное, чтобы в психушку не упекли.

— Нормальный взгляд, — я постарался улыбнуться как можно безобиднее. — Устал просто сегодня.

— А тут ещё я, — грустно усмехнулась она, отводя глаза.

— А что ты? Ты-то тут при чём?

— Не надо было тебе всё это видеть. И вмешиваться, — она так и не повернулась ко мне.

— Надо! — она вздрогнула. Может, я и сказал это излишне резко, но тут надо сразу рубить, как есть. — Ты моя тётя! Сестра мамы! Самый близкий и родной человек! — как-то жёстко у меня получается, слова как камни падают. Но ничего, вроде. Вон, перестала глаза отводить. Смотрит только удивлённо. — У меня кроме тебя нет никого! И я не позволю! Никому! Тебя! Обижать! — я чувствовал, как напряглись скулы, как потяжелел взгляд, как сами собой сжались кулаки. — Это не ревность. Это… не знаю, как сказать, — мой голос дрогнул. — Не мог я по-другому. Прости.

Она долго и пристально смотрела на меня. Потом, поднявшись, подошла и обняла меня со спины, прижав голову к тёплой мягкой груди. Её ладонь опять взлохматила мне и так не самые послушные вихры.

— Дурачок ты у меня, Митька, — тепло прошептала она. — Не за что тебе прощения просить. Правильно всё ты сделал. Спасибо тебе, защитник ты мой. А что плакала… Так нам, бабам, иногда надо поплакать. Потребность у нас такая.

— Ага. Физиологическая, — буркнул я, больше чтоб разрядить обстановку. Потому как глаза щипало. Ведь семья — это так важно! Даже если в ней всего два одиноких человека… Хотя, если их двое, значит, они уже не так одиноки — верно, ведь?