Глава 17

— Мамочки, страшно-то как! — в волнении пролепетала Егорова, выглядывая в школьный холл из Тачкиного кабинета, который сегодня был и раздевалкой, и гримеркой, и костюмерной. Да черт его знает, чем он только сегодня не был!

Из зала слышались звуки попурри революционных песен в исполнении кружка народных инструментов и школьного хора. Светка с Наташкой сегодня в нем не участвовали, хотя Егорова и была одной из солисток. Но девочки были заняты в спектакле, который оказался гвоздем предпраздничного мероприятия. На генеральном прогоне растроганной оказалась даже сдержанная на эмоции Таисия Васильевна.

— Подумаешь! — с бравадой заявил Федька, нервно кутаясь в старую, ушитую под него на живую нитку, побитую молью шинель с красными «разговорами». — Не психуй. Мы же репетировали.

— Сам не психуй! — окрысилась Наташка. — Умный какой! Сейчас пуговицу оторвешь! — она ткнула пальцем в пузо Вятки, где он, забывшись, накручивал пальцами деревянную пуговицу, сделанную из щепки. Изначально мы хотели перешить эту пуговицу, поменять на обычную металлическую солдатскую со звездой. Но, подумав, решили оставить, сохранив историческую идентичность.

Вообще, с костюмами и реквизитом получилось очень интересно. Оказывается, если пробежаться по селу и хорошенько попросить у односельчан, найдется много чего интересного. Я уж не говорю о казачьих мундирах: их тут, почитай, в каждой избе не один от дедов в сундуках пылится. Деревенские — народ запасливый и бережливый.

Так что нашлся и старый, такой же побитый молью, как шинель, английский офицерский френч. И мятая фуражка к нему, правда, без кокарды и вида весьма затрапезного — такое ощущение, что в ней вило гнезда не одно поколение птиц. Но наши девочки, не без помощи мам, сумели привести в порядок раритеты времен Гражданской. И теперь кабинет директора походил на филиал колчаковской контрразведки и штаба Красной Армии одновременно.

Я тоже выглянул из кабинета и мысленно присвистнул. Первый ряд, огибающий небольшую импровизированную сцену рядом с директорским кабинетом, занимали высокие гости из крайкома: серьезный и видный товарищ Пысин, улыбчивый и доброжелательный мой знакомый товарищ Георгиев, какая-то важная, с брезгливо оттопыренной губой и закрученной шишкой волос на макушке тетка из краевого отдела образования. Гости пожиже из района заняли крайние места. Где-то в самом углу притаились наши — Егоров, Иванов, Лукич, Таисия Васильевна.

Неудивительно, что у ребят мандраж. Да и Зина что-то бледная совсем. Надо взбодрить:

— Анекдот! — громко провозгласил я, и на меня уставились недоуменные взгляды будущих звезд сцены и главной режиссерши в лице тети Зины. — Пошли Петька с Василием Ивановичем купаться. У Чапаева резинка на трусах порвалась, не в чем из реки вылезти. Ну, попросил он Петьку купить трусы, а сам в реке сидит. Петька возвращается, кричит: «Василий Иванович, там белые!». — «Наплевать, Петя, мне лишь бы из реки вылезти!»

Ответом мне была тишина. Нервные дети и их учительница все так же недоуменно смотрели на меня. И взгляды их были пусты и безжизненны. Ага. Вот именно так — недоуменные, при этом пустые и безжизненные. Первой фыркнула тетка. За ней — Василий Вяткин из девятого класса, очередной дальний родственник нашего Феди. Он выступает сразу после баянистов с художественным свистом. Следом за ними гоготнул Степка Санин и, взглянув на покрасневшего как рак Гуся, заржал уже в голос. Извини, Андрюха, но так было надо! Спустя секунду директорский кабинет заполнил детский хохот, до истерики, до заикания. О том, как Гусь пугал своим хозяйством Наташку с Иркой Лариной, знала, наверное, вся школа.

Через мгновение в кабинете материализовалась Тачка:

— Так, что тут у вас происходит?Что за смех?

— Ничего, Таисия Васильевна, — все еще подхохатывая и утирая слезы за всех, ответил Вяткин-старший, — просто компания хорошая.

И артисты снова грохнули задорным смехом, выплескивая с ним нервное напряжение от предстоящего выступления.

— Смотрите мне, — Бутенко потрясла в воздухе сухим пальцем, — чтобы все как надо! — и, не дождавшись ответа, скрылась за дверью, рванув к гостям.

— Переживает, — покачал головой Вятка. Теперь уже младший.

— Можно подумать, ты не переживаешь, — огрызнулась Наташка.

— Переживаю, — покладисто кивнул Федор. — Это вон Митяй у нас спокойный. Будто и не выступать нам сейчас.

— А что переживать-то? — пожал я плечами. Эх, ребята, если бы вы знали, сколько у меня, вернее, у Сереги Пахоменко, за плечами таких вот выступлений! Не зря же его Музыкантом прозвали. — Не дергайтесь. Роли мы выучили, если кто-то что-то забудет — Зинаида Михайловна подскажет. И не бойтесь сделать что-то не так. В зале такие же люди сидят.

— Ага, секретари крайкома… — протянула Наташка.

— Ну и что? Они же наши люди. Советские. Вот увидите — все им понравится.

Зинаида изучающе на меня посмотрела. Но я уже перестал удивляться таким взглядам. Хочет — пусть смотрит. Главное, в психушку сдать пока не собирается, а остальное — ерунда.

На сцене стихли последние аккорды и послышались бурные аплодисменты, чем я и не преминул воспользоваться.

— Слышите, как хлопают?Им уже нравится! — кажется, мне не поверили. Но это не важно. Главное — чтобы совсем не перегорели. На самом деле, мне тоже волнительно. Если бы не опыт прошлой жизни, наверное, трясся бы еще хлеще одноклассников. Митяй-то пацан был не особо общительный, насколько я помню, даже угрюмоватый.

В кабинет ввалились хоровики с баянистами, и нам сразу стало тесно. Шум, гомон, радостные эмоции от успешного выступления немного поумерили накал волнения.

— А сейчас, товарищи, — раздался звонкий голос старшей пионервожатой Танечки, — перед вами выступит ученик девятого класса Вяткин Василий. Художественный свист. «Танго соловья»! — на последнем слове она дала петуха. Но на это никто не обратил внимания, все хлопали. Вася замер перед дверью, нахмурив лоб, что-то пробормотал себе под нос, если бы не знал, что Вяткин — комсомолец, подумал бы, что молиться и, три раза махнув крепко сжатыми кулаками, шагнул на сцену.

Послышались первые аккорды баяна — наш Чапаев, тот что виртуоз, а не комдив из анекдота, сегодня был в ударе: звезда номер один — отглаженный, почти новый пиджак с наградами, залихватски подкрученные буденовские усы на абсолютно трезвом лице. Не знаю, заслуга тут Таисии Васильевны или сам Василий Иваныч проникся ответственностью момента. После знакомого проигрыша Вяткин засвистел. Душевно так, как настоящий соловей. У парня явно талант! И это оценили благодарные слушатели, проводив артиста овациями и ободряющими криками.

Ну всё! Вот и наш выход! Зинаида выглядывала в дверь, дожидаясь, когда совхозные плотники установят нехитрые декорации, изображающие полку теплушки. Наконец грохот и скрежет передвигаемых конструкций затихли, и Зина скомандовала:

— Вяткин, Жуков, на сцену!

Не удалось мне избежать сценической доли. Все-таки припахали, как я ни отбрыкивался. Хорошо хоть моего героя в середине пьесы убивают.

Я подхватил гитару и толкнул впавшего в ступор Федьку:

— Не ссы, Вятка, прорвемся!Ты же пионер!

— А!Ага! — взгляд его слегка прояснился.

— Всё, ребята, пора, — поторопила нас классная. Ну, пора так пора. Мы вышли и сели на лавку, изображающую полку в вагоне. За спиной раздалось энергичное «тутух-тутух, тутух-тутух», издаваемое Гусем и Степкой. В прорезанном в фанере маленьком оконце за нашей спиной замельтешила ветка, и заморгал включающийся и выключающийся фонарик, по задумке режиссеров из седьмого класса изображающий мелькающие за окном фонари. Откуда они в восемнадцатом году взялись вдоль железной дороги — история умалчивает. Да и не важно это, главное — ощущение движения поезда у зрителя.

— Эх, смотри, Митька, — подрагивающим голосом начал Вяткин, — какая огромнющая у нас страна. Леса, поля, реки! Третьи сутки едем, и конца-края нет! Чудесная земля, богатая!

— Эх, Федя, Федя, страна-то у нас большая.И народ замечательный. Да только нет мира на нашей земле. Никак не уймутся буржуи. Не по нутру им молодая Советская власть!

— Ничего! — зло произносит Вятка, глядя горящим взглядом в зал. Федька потихоньку входит в роль. — Справимся мы с ними. Не можем не справиться! Права такого не имеем!

Я беру первый аккорд и начинаю тихонько напевать:

На втором куплете ко мне присоединяется Вятка. Все равно волнуется. Получается у него громко, немного надрывно, но от этого песня только выигрывает, приобретая пробирающую до печенок искренность.

Из кабинета Таисии Васильевны выходят ребята и строятся у нас за спиной:

— Тутух-тутух, тутух-тутух, — Гусь со Степкой, изображающие паровоз, умолкают, и зрители яростно начинают хлопать. Я вижу, как у еще недавно важного и насупленного товарища Пысина горят глаза, как искренне и радостно улыбается Георгиев. Он подмигивает мне и поднимает вверх большой палец. Э, нет, дорогие товарищи. Это не всё. Это только начало. Сегодня мы вас порвем! И это чувствуют все ребята. Потому что напряжение в их глазах сменяется азартом и даже какой-то бесшабашностью.

Ребята уходят, остаемся только мы с Федькой. К нам выходит Ванька Потапов — он играет командарма Березина. Не похож, конечно, но это совсем не важно.

— Товарищи! Партия знает вас как стойких большевиков и дисциплинированных красноармейцев. Ситуация на Алтае сложилась тяжелейшая. Белочехи и Временное Сибирское правительство захватили власть. Казаки атамана Анненкова лютуют. Объявлена принудительная мобилизация. Хлеб у крестьян отбирают. Вам надлежит пробраться в Славгород и организовать в уезде работу большевистского подполья. Связаться с нашими товарищами в городе вам поможет наша связная Наталья. Она работает кухаркой у купца Буренина.

Согласен, диалоги так себе. Пафосные и картонные. Но они написаны самими школьниками от души. Зинаида Михайловна нам практически не помогала, разве что самую малость, когда нас начинало откровенно заносить.

— Мы не подведем, товарищ командарм!

К третьему действию мы окончательно поймали кураж. Публика сидела затаив дыхание — даже краевое и районное начальство. Да и Таисия Васильевна, видя такую реакцию ответственных товарищей, наконец вздохнула спокойно. Лишь дама из отдела образования на лирических сценах кривила губы. Ну и пусть себе. Всегда найдется кто-то недовольный. А против товарища Пысина и товарища Георгиева она все равно не пойдет. Тем более уже к середине спектакля было ясно — это успех.

А потом наступил бенефис Натальи. Да, я подрезал самые мощные, самые цепляющие за душу вещи, которые только смог вспомнить. И я уже извинился перед авторами. В оправдание свое могу сказать только одно — никаких меркантильных целей я не преследовал и не преследую. Просто мне очень хочется, чтобы наш спектакль удался. А хорошая музыка и стихи к нему — это половина успеха. Но вторая половина, как ни крути, — игра актеров.

Это был предпоследний акт. Меня уже убили, и я наблюдал за продолжением спектакля из-за дверей директорского кабинета. Мне еще предстоит сегодня петь, но на сцене я уже не появлюсь. А сейчас, по моему мнению, происходит самое мощное действие во всей постановке.

Завтра последний бой. Отряд красных окружен в селе. Патроны на исходе, почти все бойцы ранены. Все они знают, что обречены. Что завтра они умрут.

За эту сцену пришлось повоевать. Абсолютно все, включая артистов, Зиночку, директора школы и прочая, прочая, считали, что здесь нужен пафос. Клятва, высокопарные слова о любви к товарищу Ленину, коммунистической партии и всему советскому народу. А я считал иначе. И, как ни странно, сумел отстоять свою точку зрения. Конечно, тут свою роль сыграла песня, но тем не менее.

Федька положил перемотанную заляпанными красной гуашью бинтами голову на колени Натальи и лежит млеет — зараза. Вокруг такие же перемотанные белыми тряпками, испачканные краской семиклассники и семиклассницы. Егорова, под возмущенно-укоризненным взглядом образовательной тетки, гладит ладонью, зажмурившегося как кот, Вятку по щеке, и тут вступает наш Чапаев. Мы часами с ними репетировали музыку, пока я не добился того памятного звучания из фильма. Благо голос у Натальи был ничуть не хуже, чем у исполнительницы (к стыду своему, не помню, кто ее спел оригинал).

И тут Наталья дала надрыва: немного, в самую меру. Ровно настолько, чтобы даже у суровой, уже слышавшей нас Таисии Васильевны заблестели глаза. А женщина из отдела образования откровенно, неизвестно откуда взявшимся платочком, протирала глаза:

И вот уже товарищ Пысин отворачивается, кусая губы, а у товарища Георгиева побелели сжатые скулы:

Наверное, меня проклянут потомки за «А зори здесь тихие», да вот только те девчонки в карельских лесах погибли именно за то, что для них завоевали такие же парни и девушки в Гражданскую. И Родина у них была не какая-то там гипотетическая, а вполне себе конкретная — Советская! И не их вина, что старые маразматики просрали страну, превратив мечту о всеобщем счастье в уродливую теократию со своими неприкасаемыми жрецами и их прихлебателями.

Умолк чистый Наташин голос, затих баян, а в школьном холле повисла тугая, физически ощутимая тишина. Только было слышно, как всхлипывает среди зрителей какая-то женщина. В этом безмолвии поднялся со своего места товарищ Пысин и медленно, поблескивая влажными глазами, захлопал. Вслед за Первым встала и вся его свита. Аплодисменты не смолкали несколько долгих минут, а Наташа сидела не выходя из роли и со смущенным румянцем на щеках растерянно лупала глазищами на своих первых и самых преданных поклонников.

И вот финал. Такой же тяжелый и, на мой взгляд, мощный. Два здоровенных десятиклассника (мы подобрали самых больших, нарядив их в казачьи мундиры) избивают Наташу с Федькой, а на заднем плане я пою песню Высоцкого из фильма «Интервенция»:

На последнем аккорде, как в фильме, раздалось два выстрела. И всё! И тишина! Дальше должна была быть финальная сцена с клятвой красноармейцев на могиле павших героев. Но, подумав, мы ее убрали, заменив простыми словами, зачитанными Наташиным голосом:

— При подавлении славгородско-чернодольского восстания карателями было уничтожено больше пяти тысяч человек. Деревня Черный Дол была сожжена казаками атамана Анненкова полностью. Помните, какими жертвами были завоеваны достижения Великой Октябрьской социалистической революции! Помните! И никогда не забывайте!

Вот теперь всё! Точно всё! На меня навалилось какое-то опустошение и слабость. Словно сквозь толщу воды я слышал, как нам хлопают. Как восторженно обмениваются эмоциями артисты и зрители. Я смотрел на друзей и видел, что они находятся в точно таком же состоянии. Слишком много нервов, слишком много эмоций мы отдали этому спектаклю.

Зачем? Для чего? У меня нет ответа на эти вопросы. Просто потому что хотели и смогли. Вот и все! У нас даже не было особой цели понравиться старшим важным товарищам. Да, это накладывало определенную ответственность, но отнюдь не было основной движущей силой. А что было? А хрен его знает! Но, черт побери, до чего сейчас приятное чувство разливается теплом в груди. Особенно при виде счастливых глаз ребят и тети Зины.

— Таисия Васильевна! Вы молодцы! Действительно молодцы! — раздался звучный голос Пысина. — А повторить спектакль сможете?

Нет! Нет! Ну, нет же!

— Сможем, конечно, Константин Георгиевич! — бодро взяла под козырек Тачка.

— Отлично! Шестого с ребятами милости прошу в Барнаул! Слышь, Хомченко, — обратился он к секретарю райкома, — организуешь школьникам автобус!

— Сделаем, Константин Георгиевич.

— В демонстрации участие примете, — он снова посмотрел на Таисию Васильевну, — потом, вечером, в концерт вас поставим в Драмтеатре.

— Но… — хотела возразить какая-то тетка.

— Без «но»! — отрезал Пысин, и тетка сникла. А глаза артистов загорелись еще большим азартом и предвкушением. Прокатиться на седьмое ноября в областной центр — это все равно что слетать на Луну.

— Всех везти или только тех, кто в спектакле участвовал? — уточнила Бутенко, прекрасно понимая, кого хочет видеть в Барнауле в первую очередь Первый секретарь крайкома.

Константин Георгиевич задумался и залихватски махнул рукой:

— А всех вези! Все молодцы! А сейчас познакомь меня с артистами…