Глава 18
Райкомовский красный курносый автобус забрал нас в шесть утра от самой школы. На улице было ещё темно и уже довольно зимно. Морозец покусывал щёки, а порывистый злой ветер бросал в лицо колючую крупу. И тем не менее настроение у всех было более чем прекрасное. Всё-таки попасть из далёкого степного посёлка на ноябрьский военный парад и демонстрацию — это событие, о котором многие из сегодняшних школьников будут вспоминать всю свою жизнь.
— Так, все на месте? — директриса, по-гусиному вытянув шею, вгляделась в полутёмный салон. — Зинаида Михайловна, ваш седьмой на местах?
— Да, все на месте, — взволнованно кивнула Зинаида, и Тачка важно махнула рукой угрюмому невыспавшемуся водителю: — Можно ехать.
Товарищ Пысин не поскупился и организовал нам проживание в новой, совсем недавно отстроенной гостинице «Алтай» в самом центре города на проспекте Ленина. Нас уже ожидали. Серьёзная дама в синем форменном костюме распределила нас по номерам, строго-настрого проинструктировав, что нам можно, что нельзя. Нельзя нам было всё. Остальное можно, но только с разрешения старших товарищей. Будь воля этой мегеры, она бы нас и спать по стойке смирно уложила. А ещё лучше — выселила. Но с распоряжением первого секретаря крайкома не поспоришь. Придётся потерпеть племя молодое, незнакомое.
— Товарищ Бутенко? — к Таисии Васильевне подошёл прилизанный молодой человек в хорошем костюме, до отвращения аккуратный и правильный.
— Да, — кивнула директриса.
— Виктор Ляшенцев, — он кивнул аккуратно зачёсанным чубчиком, — инструктор Алтайского краевого комитета комсомола, — именно так длинно представился он, явно любуясь собой. — Константин Георгиевич поручил мне заняться вашим размещением и организацией культурного досуга, — а вот тут в глазах молодого человека мелькнуло раздражение и презрение, которое он, впрочем, очень быстро и умело подавил, скрыв за располагающей к себе обаятельной улыбкой. Далеко пойдёт. Умеет.
— Очень приятно, — прохладно отозвалась наша директриса, видимо тоже уловив истинное отношение комсомольца к ней и её подопечным. — Бутенко Таисия Васильевна, директор Зимихинской школы.
— Вас уже разместили, я вижу? — не обратив внимания на холодность, продолжил улыбаться Ляшенцев.
— Да, спасибо.
— Здесь, — он раскрыл папку, которую всё время держал в руках, и достал оттуда какие-то распечатанные квадратиками листы, — талоны на питание в столовой № 25. Она тут, через дорогу — напротив гостиницы, я вам потом покажу. А пока надо решить вопрос с реквизитом. Мне сказали, у вас всё своё?
— Совершенно верно, в автобусе лежит, — немного растерявшись от напора комсомольца, ответила Тачка.
— В таком случае сейчас предлагаю проехать в Народный дом. Это так же здесь недалеко. Концерт будет проходить там. Выгрузим реквизит, решим насчёт выступления. Надо согласовать ваши выходы с режиссёром, товарищем Вайнштейном. Генеральная репетиция была вчера, но товарищ режиссёр о вас в курсе и должен вставить вас в концертную программу. Потом обед и в два часа экскурсия на меланжевый комбинат. Затем ужин и в семь тридцать в клубе УВД спектакль нашего ТЮЗа «Именем революции». Константин Георгиевич распорядился выделить для вас места на балконе.
— Простите, Виктор, — перебила его организационный раж Тачка. — Это всё чудесно. Но ребятам надо репетировать.
— О, об этом не беспокойтесь. Завтра сразу после демонстрации в двенадцать ноль-ноль, — он так и сказал «ноль-ноль», — вам выделен час на сцене меланжевого комбината. И в четыре вам уже надо быть в Народном доме.
— Хорошо, — кивнула Таисия Васильевна и растерянно оглянулась. Надо выручать директрису.
— Давайте мы съездим, Таисия Васильевна? Разгрузим да поглядим там всё.
Она подслеповато посмотрела на меня и кивнула:
— Васю Вяткина ещё возьмите.
— Конечно. Не беспокойтесь — всё хорошо будет.
Прихватив Василия, Степку, Вятку, Гуся и ещё пару парней, мы рванули в автобус, рядом с которым уже топтался комсомолец Виктор. Ехать действительно оказалось совсем недалеко. Буквально спустя пять минут мы остановились у служебного входа Народного дома. Виктор попросил подождать его в автобусе и куда-то исчез на целых полчаса. Зато, появившись, сразу развил кипучую деятельность:
— Так, давайте за мной, — скомандовал он и, не боясь испачкать новенькое пальто с каракулевым воротником, подхватил два ближайших мешка.
Разгрузились быстро. Таскать оказалось недалеко, каморку нам выделили рядом со входом. Туда всё и скидали, Виктор закрыл дверь на амбарный замок и ключ вручил Васе-свистуну.
— Товарищ Ляшенцев, — решил вмешаться я. Комсомолец окинул меня высокомерным взглядом. Вот как это в нём уживается? Мы же только что вместе разгружали реквизит, и вот опять его словно подменили!
— Да?
— Нам бы сцену поглядеть да с рабочими поговорить. Кто будет декорации ставить.
— Так завтра и посмотрите на репетиции.
— Завтра поздно. Надо глянуть свет, расположение. Не хочется подвести товарищей Пысина и Георгиева. Они же за нас поручились, выходит.
В глазах комсомольца мелькнуло понимание и уважение что ли.
— Хорошо. Идёмте.
Он провёл нас по узким коридорам. Откуда-то слышалось хорошее профессиональное пение, заглушаемое грохотом и сочным матом.
— Куда ты… Смольный потащил⁈ Опять шары залили с утра⁈
— Дык, Абрамыч велел, а мы-то что. Нам как велели, — отозвался хрипловатый пропитый баритон.
— Абрамыч? — недоверчиво протянул бас. — Оставь пока. Сам разберусь сначала. У нас Смольный в первом отделении будет стоять.
— То тащи, то не тащи, — философски заметил баритон. — Вы там сами определитесь сначала. Пойдём, Колян, пожрём что ли.
— Далеко, чтоб не уходили. И чтоб ни-ни…
— Обижаешь, Генадич, — абсолютно честным голосом возмутился баритон. — Мы на работе никогда.
— Если бы никогда, не предупреждал бы. Смотрите мне!
— Пойдём, Николай! — патетически воскликнул работяга. — Нам здесь не рады!
Мы с пацанами переглянулись и прыснули смехом. Откуда-то из закоулков закулисья на нас выскочил худощавый невысокий живчик в синей отутюженной робе и при галстуке. На огромном крючковатом носу сидели очки с толстыми линзами в массивной оправе. Из-за них глаза живчика казались неестественно огромными.
— Иннокентий Геннадьевич, — тут же оживился наш комсомолец. — У меня вот тут ребята сцену просятся посмотреть.
— Ребята⁈ Какие ребята⁈ — покатился на нас густой бас, совершенно не подходящий этому щуплому человеку. — Нельзя сейчас на сцену. Репетиция там.
— Так мы тоже завтра выступаем, Иннокентий Геннадьевич, — вмешался я, видя, что Виктор готов развести руками.
— Вы?
— Зимихинская школа…
— А-а-а, самодеятельность. Это вам к Эмилю Абрамовичу. Идёмте, — и со скоростью скорого курьерского рванул по коридору.
Мы едва поспевали за живчиком, петлявшим, как заяц, по тесным коридорам и лестницам. Я даже не понял, каким образом мы оказались в зрительном зале — нырнули в какой-то закуток, и вот уже перед нами ряды кресел.
— Т-с-с, — зашипел Иннокентий Геннадьевич и добавил практически одними губами: — Репетиция.
Со сцены раздавался уже слышанный нами из-за кулис поставленный голос. Ряженный в синюю новенькую «необмятую» рабочую спецовку мужчина с шикарной зачёсанной назад шевелюрой, устремив одухотворённый взгляд в дальний, самый тёмный угол зала, старательно выводил:
Сегодня мы не на параде,
Мы к коммунизму на пути.
В коммунистической бригаде
С нами Ленин впереди!
За его спиной тесными рядами выстроился хор. В первых рядах — серьёзные насупленные женщины в цветастых весёленьких платьицах и красных пролетарских косынках, а за ними — суровые мужики в таких же, как у солиста, спецовках, решительно глядящие вдаль.
В коммунистической бригаде
С нами Ленин впереди!
Громогласно поддержали они своего лидера.
Едва смолкли звуки песни, откуда-то из темноты раздался радостный голос:
— Отлично! Вот отлично же! Это то, чего я от вас и добивался! Эдик, решительности ещё больше! Ты бригадир коммунистической бригады, а не Эдвин из оперетты! За тобой вся мощь пролетариата Земли!
— Понял, Эмиль Абрамович, — послушно кивнул певец. — Ещё прогон?
— Достаточно, — в середине рядов из темноты возникла долговязая мужская фигура. — Всё, все свободны. До завтра, товарищи!
Хоровики со своим солистом скрылись за кулисами.
— Эмиль Абрамович, — с лёгкой робостью окликнул долговязого живчик, — тут к вам.
— Ко мне? — мужчина шагнул из темноты и уставился на нас выразительными, слегка на выкате глазами, в которых плескалось ироничное удивление.
— Здравствуйте, Эмиль Абрамович, — первым поздоровался, улыбнувшись, я. — Мы из Зимихинской школы. Наш спектакль включили в завтрашний концерт. Хотелось бы посмотреть сцену и разобраться с декорациями.
— Ах да, — режиссёр скривился, будто разжевал лимон, — мне звонили из крайкома. Ваше выступление завершает первое отделение. Только мне никто не соизволил сказать, — в голосе мужчины проскользнула обида с явным пренебрежением, — на сколько затянется эта ваша школьная самодеятельность.
— У нас несколько номеров…
— Нет-нет-нет! — вскинул лобастую голову Эмиль Абрамович. — Мне говорили только про спектакль, — он это «спектакль» произнёс так, что всем вокруг стало ясно отношение деятеля искусств к нашему творчеству, — про другие номера речи не было.
— Чистое время постановки — тридцать восемь минут, ещё смена декораций минут десять. Но у нас декорации меняли те же люди, что их и делали. А тут, — я развёл руками, — не знаю.
— И что у вас за декорации? — скривился режиссёр.
— Вагон-теплушка, горница в избе, остальное отыгрывали без декораций, хотя если можно было бы создать сельскую улицу… — я посмотрел на режиссёра, тот смотрел на меня, потом перевёл взгляд на нашего сопровождающего живчика:
— Иннокентий Геннадьевич, займитесь! И не дёргайте меня больше по пустякам, я занят! — мужчина гордо вскинул голову и, не попрощавшись, умчался в закулисье.
Живчик грустно вздохнул и укоризненно посмотрел на меня:
— Ну и что тебе надо, пионер?
Ох, дядя, зря ты это спросил. Хотя наглеть не буду, просто попробую решить вопрос насчёт декораций. Раз они ставят тут спектакли про революцию, у них нужный нам антураж по определению должен быть. Только хреново быть ребёнком! Сейчас через магазин я все дела обстряпал бы в раз! Может, к Тачке подкатить с этим вопросом? Нет! Не вариант! Не поймёт. Ещё и Зину подставлю. А Зина… Хотя… Я обернулся к счастливому до одурения из-за того, что ему завтра не выступать, Васе Вяткину:
— Василий, — шепнул я, чтобы не слышал живчик, — дуй в автобус. Там водитель — дядя Миша. Скажи, нужна бутылка водки. Пусть купит. Скажешь, Чапай деньги отдаст.
— Ты что, щегол? Дурак что ли? Он же меня пошлёт!
— Не пошлёт, — категорично заявил я. — Они с Василием Иванычем спелись уже.
— Тебя гармонист прибьёт, — качнул головой Васька, поддавая. Надо додавливать старшего товарища:
— Не прибьёт, я для дела. Если что, на меня всё вали. Попробую договориться насчёт настоящих декораций на завтра. Давай, Вася, человек ждёт!
Вяткин, покачав головой, рванул вниз, а я повернулся к живчику:
— Простите, Иннокентий Геннадьевич, небольшие производственные вопросы. Давайте я вам сейчас расскажу про наш спектакль, а вы посоветуете, как лучше сделать. Вы с вашим опытом наверняка лучше школьников разберётесь, что и как надо сделать, чтобы товарищи из краевого комитета остались довольны.
Живчик подобрался и расправил плечи. Всё, теперь можно разговаривать. Эх, вот сейчас бы бутылочку. Но чего нет, того нет. Будем надеяться, что у Васька получится раскрутить водилу. Авантюра, конечно. Кто нам этот дядя Миша и кто мы ему? Но попытка не пытка.
* * *
Ночью ещё нападал снег, и Барнаул полностью оделся в зимние тона. Из гостиницы вышли очень рано, ещё не было семи. С удивлением заметил, что к нам присоединился и водитель — дядя Миша. Пузырь, кстати, взять он вчера, ожидаемо, категорически отказался. Но ничего, Иннокентий Геннадьевич оказался человеком понимающим и отзывчивым. Правда, как выяснилось чуть позже из обмолвок, отзывчивость его имела свои причины. Рабочим сцены проще иметь дело со знакомым реквизитом, чем таскать самопальный, из неизвестно кем сколоченных досок. Да ещё и в присутствии первого секретаря крайкома.
Проспект Ленина уже был перекрыт для транспорта, в том числе и общественного. Благо шагать было недалеко. Улицы уже были забиты людьми всех возрастов. Взрослые, молодёжь, дети. С разноцветными шариками, флажками, транспарантами с портретами Ленина, Маркса, Энгельса, Хрущёва и прочих партийных деятелей. Незнакомые люди улыбались, здоровались друг с другом, перешучивались на ходу.
Молодой папаша тащил за собой санки с насупленным, укутанным в цигейковую шубку малышом, важно сжимающим красный флажок. Рядом заливисто хохотала над шутками попутчиков румяная мамочка, то и дело с гордостью и нежностью поглядывающая на мужа и сына. Ей было чем гордиться. Такого серьёзного румяного бутуза родила. Да и муж не забулдыга — орденоносец! Под расстёгнутым, несмотря на морозное утро, напоказ пальто, на синем пиджаке алел орден Трудового Красного Знамени.
Да и у нас настроение было на высоте, несмотря на усталость. Всё-таки укатал нас вчера товарищ Ляшенцев своей культурной программой. Как по мне — спектакль был лишним. Да и экскурсия, если честно. Грохочут станки, крутятся нитки, мечутся ткачихи. Интересно, но ничего не понятно. Приставленная к нам усталая женщина пыталась что-то рассказывать, но слышно её было откровенно плохо. Но ребятам понравилось! Впечатлений было выше крыши! Это Серёга Пахоменко, как тот кот Баюн, всё видел и от этого слегка приборзел. А для ребят из алтайской глубинки даже просто прогуляться по улицам города — уже событие.
Комсомольский вожак привёл нас на какую-то улицу, примыкающую к проспекту Ленина, и перепоручил счастливой девушке — комсоргу технического училища № 12. Именно с ними нам предстоит пройти по Октябрьской площади в праздничной колонне. Тачка с Зиночкой, пересчитав нас по головам, построили у стеночки жилого дома и орлицами следили, чтобы энергичные и возбуждённые школьники никуда не разбрелись. Ищи их потом в этой человеческой праздничной сутолоке.
Из громкоговорителя неслось: «Смело мы в бой пойдём, за власть Советов и как один умрём в борьбе за это…». Умирать никто не собирался, вовсе, даже наоборот. Будущие инженеры и технологи кучковались по интересам. Особо колоритная компания собралась у сваренной из труб конструкции на велосипедных колёсах, обтянутой со всех сторон кумачом. На главной, лицевой части штампом, белой краской был нанесён профиль Ленина с лозунгом «Слава Великому Октябрю!». Молодые парни, перешучиваясь и хохоча, толпились у портрета вождя. То и дело один или двое ныряли внутрь конструкции и спустя несколько минут выныривали обратно, блестя глазами и подозрительно морщась. А вот и девчонки туда же спрятались.
Сделав вид, что интересуюсь конструкцией, заглянул за ткань. Ну так и есть! К раме приварен столик и небольшой ящичек, в котором стоят бутылочки беленькой и винца. На столике стаканы и нехитрая закуска. Молодцы студенты! Технически подошли к вопросу! Оборудовали телегу полным обвесом. Вот, зуб даю, чисто из форса, пьянка продолжится на ходу, прямо на площади.
— А ну-ка, шкет, брысь отсюда! — окрысился на меня один из парней.
— Да ладно, Бабкин, тебе что, жалко что ли? — успокоил его второй. — Будешь? — он хитро подмигнул мне.
Заманчиво, но…
— Нет, — мотнул я головой. — Я ж пионер — ребятам пример, — парни как-то сразу напряглись, а я мотнул головой в сторону наших, — а на всех ребят у вас не хватит.
Студенты замерли, переваривая шутку, и тут же грохнули смехом:
— Тихон, — представился предложивший мне выпить, — а это Коля Бабкин. Ты не смотри, что он злой такой. В душе он добрый. Просто его Люська с утра загоняла.
Подтверждая слова Тихона, откуда-то из-за конструкции выскочила комсоргша.
— Бабкин! — её звонкий голос заставил Николая вздрогнуть и скукситься. — Ну где тебя носит⁈ Ты транспаранты куда дел?
— Да вон они стоят, — ткнул пальцем парень в прислонённые к стене портреты вождей.
— А почему они там стоят? Раздай быстренько нашим. И предупреди: потеряют — из стипендии вычтем!
— Вот что я говорил, — подмигнул мне Тихон.
— А тебе, Баранов, шутить бы всё. Помог бы лучше Коле.
— Не-не-не, — поднял руки вверх парень, — это ваши дела — сердечные. Ты меня сюда не приплетай! Мы с Коляном в одной комнате живём. А вдруг он меня из ревности того, — Тихон сделал круглые глаза.
— Чего — того? — не поняла Люся.
— Зарэжэт! — парень скорчил страшную рожу и провёл большим пальцем себе по горлу.
— Дурак! — вспыхнула девушка и скрылась в предрассветном сумраке.
— Давай, Колек, ныряй к товарищу Ленину и иди раздавай портреты, — хлопнул товарища по плечу Баранов. — Любовь — она, как говорится, требует жертв. И этой жертвой сегодня будешь ты!
— Да ну тебя, — удручённо махнул рукой Николай и, не заглядывая к вождю, поплёлся за транспарантами.
— Всё, — грустно мотнул головой Тихон. — Спекся джигит.
— Был пацан, и нет пацана,
Без него на земле весна,
И шапки долой, и рюмки до дна,
За этого пацана…
Пропел я наевший оскомину в девяностые припев.
— О! — оживился студент. — Что за песня? Слова дашь?
— Да так, — пожал я плечами, — слышал где-то. Припев только и запомнил.
— Эх, жаль. Хорошая, наверное, песня.
— На любителя, — пожал я плечами.
В это время из репродуктора раздались фанфары, и следом над городом зазвучал гимн Советского Союза. Ещё мгновение назад шумевшая голосами улица замерла. Люди подтянулись, подпевая мощным голосам хора Александрова. Едва стихли цепляющие за душу звуки, откуда-то издалека послышались отрывистые команды. Начался парад. Эх, а отсюда ничегошеньки не видно! На лицах моих приятелей читалось такое же разочарование.
— Строимся в колонны! — послышалась команда, и стало не до переживаний об упущенной возможности увидеть парад. Сейчас мы сами пойдём по той же площади под звуки марша. И от этого замирало сердце, а в душе разливалась гордость за себя и своих одноклассников. И может быть, диктор, объявляющий сейчас о прохождении воинов Барнаульского гарнизона, объявит и нашу Зимихинскую школу.
Вот наконец послышались команды, и наша колонна, качнувшись, медленно поплыла вперёд.
— Взялись! — скомандовал Тихон, и телега с профилем Ленина покатилась по утоптанному в лёд снежку. — Не толкаем, аккуратно. Впереди люди идут. Анечка, давай рули нами, — он оскалился белозубой улыбкой в сторону замотанной в пуховый платок девчушки.
— Ох и люблю же я мужиками порулить! — отозвалась Анечка, стрельнув в Тихона глазками так, что мой новый приятель аж крякнул.
— Был пацан и нет пацана… — пропел я, шагая позади студента.
— Шкет, лучше ничего не говори, — огрызнулся парень и, воровато оглядевшись по сторонам, нырнул к вождю.
Колонна то двигалась, то останавливалась, кого-то пропуская. Из репродуктора вместе со звуками марша разносился бодрый, переполненный пафосом голос диктора:
— В первых рядах праздничного шествия идёт коллектив меланжевого комбината. Эта честь заслужена отличным трудом. Два года держит комбинат первое место в крае по итогам социалистического соревнования. Такое же место ему и в октябрьских колоннах. По итогам третьего квартала комбинату также присуждено переходящее красное знамя Совета Министров РСФСР и ВЦСПС. Его коллектив вместе с алтайскими тракторостроителями выступил инициатором социалистического соревнования за достойную встречу 42-й годовщины Октября. Инициаторы поработали на славу. План октября ими значительно превышен.
В ответ с площади разнеслось дружное раскатистое: «Ур-р-ра!» — знакомых нам по экскурсии тружениц меланжевого комбината.
— За меланжевым комбинатом идёт коллектив хлопчатобумажного комбината. Настойчивые люди работают на этом предприятии. После того как на июньском Пленуме ЦК КПСС оно было подвергнуто критике за отставание, барнаульцы сумели найти новые резервы. И вот сегодня они докладывают: ХБ по итогам социалистического соревнования в третьем квартале завоевал переходящее красное знамя совнархоза и крайсовпрофа, программа десяти месяцев выполнена ещё 15 октября. Сверх плана страна получила более трёхсот тонн пряжи и трёх миллионов метров суровья.
И снова: «Ур-р-ра!» — гремит над Барнаулом.
А нам уже виден просвет, выходящий на проспект Ленина. А спустя пятнадцать минут мы уже подходим к трибуне, с которой с застывшими улыбками нам механически машут наши старые знакомые — товарищ Пысин и товарищ Георгиев.
Тихон, перемигнувшись с приятелями, снова скрывается за кумачовым заслоном, туда же ныряет ещё парочка парней. Слышится звон посуды. И вот диктор громогласно объявляет:
— Идут ребята из технического училища № 12. Им есть чем гордиться — они занимают первое место в соревновании среди промышленных училищ края. Не случайно добились они победы: из месяца в месяц перевыполняет двенадцатое свои производственные планы, и продукция его — отличного качества.
Так это будущие рабочие, а не инженеры⁈ А я-то думал…
— Таким, как ученики двенадцатого, по плечу большие дела. И Родина верит в их силы, — диктор добавил пафоса, хотя, казалось бы, дальше некуда. Но он смог! — Комсомолки и комсомольцы, советская молодёжь! Учитесь жить и работать по-коммунистически! Вырабатывайте в себе высокие моральные качества! Будьте сознательными и неутомимыми строителями коммунизма!
— У-р-р-р-а-а-а! — гаркнул появившийся Тихон, ему на смену тут же нырнул ещё один водитель телеги.
— Вместе с учащимися двенадцатого технического училища идут ребята из Зимихинской школы совхоза имени XII съезда ВЛКСМ! — пацаны заорали: «Ура!», а девочки дико завизжали, радостно запрыгав на ходу. — Совхоз одним из первых закончил уборочную, и в этом старшим товарищам помогали школьники Зимихинской школы Василий Вяткин и Дмитрий Жуков. А пионер Дмитрий Жуков в этом году награждён почётной грамотой и подарком от министра внутренних дел Советского Союза за помощь в задержании особо опасного преступника. Равняйтесь на таких пионеров и комсомольцев, как Дмитрий Жуков и Василий Вяткин! — воодушевлённо продолжал диктор. — Учитесь у них стойкости, смелости и верности долгу! Будьте достойной сменой старшему поколению строителей коммунизма!
— У-р-ра! — опять заорали наши и бросились обнимать меня и Васю.
— Ты что ли Димка? — удивлённо спросил Тихон.
— Ага, — кивнул я, смущаясь.
— Силён, бродяга! — он протянул мне свою мозолистую, чёрную от въевшейся смазки ладонь.
— А то ж, — усмехнулся я, отвечая на рукопожатие. А самого распирало от гордости, как когда-то Серёгу Пахоменко при получении своей первой «Отваги», даже сильней.
Едва миновали площадь, нас стали подгонять, разбивая колонну на тонкие ручейки, разбредающиеся по дворам и закоулкам.
— Ну, бывай, пионер! — хлопнул меня по плечу Тихон.
— Давай! — я хлопнул его в ответ. — Анечке привет!
— Да иди ты! — уже уходя, махнул рукой парень.
А я утонул в объятиях тёти Зины.
— Димка, какой же ты у меня молодец! Если бы ты знал, как я тобой горжусь!
А вот это, пожалуй, будет покруче всяких министерских подарков!