Глава 19

Во всё горло орал весёлый детский хор.

— Пурум-пум-пум! — это уже Вятка изобразил полковые трубы.

Мы возвращались домой! Глаза горели радостью и неподдельным, ничем не замутнённым счастьем, улыбки до ушей, звонкие бодрые голоса наполняли салон автобуса. Даже вечно угрюмый дядя Миша — наш водитель — крутил баранку, скаля зубы в весёлой усмешке.

А всё почему? Да потому что мы — молодцы и вообще красавчики! Конечно, если бы я сказал, что мы порвали Барнаул, произвели фурор — я бы покривил душой. Мы даже не были лучшими на праздничном концерте. Всё-таки любительской постановке не тягаться с профессиональными артистами. Но мы были не хуже, а это уже достижение для школьников из далёкого алтайского села! Правда, не обошлось и без эксцессов.

Публика, как принято говорить, приняла нас тепло. Да и смотрелись мы в своих костюмах времён Гражданской войны, наверное, уморительно и мило. Зато после спектакля многие не могли сдержать слёз. И это было для нас лучшей наградой. Вымотанные и счастливые, мы набились в комнату, выделенную нам под гримёрку-раздевалку, и растеклись лужицами, кто где смог подыскать себе местечко.

Ненадолго. Уже спустя несколько секунд помещение наполнилось возбуждённым гвалтом. Державшее напряжение отпустило, выплеснувшись эмоциями на находящихся рядом — своих же товарищей, которых также разрывало на части от восторга.

И тут из коридора послышалось грозное командное:

— Кто разрешил⁈

И оправдывающийся голос нашей Таисии Васильевны. Ребята стали переглядываться. Сидевший рядом с дверью Гусь выглянул в щёлку:

— Мужик какой-то нашу Тачку пужает, — прошептал он, сделав круглые глаза.

— Дай гляну, — я нехотя поднялся, — «пужает»!

— Ну а чо? — лучшего ответа Гусь не придумал.

Я вышел в коридор. Таисия Васильевна и тётя Зина стояли, прижавшись к покрашенной в мрачный тёмно-зелёный цвет стене, а над ними нависал суровый моложавый мужик с властным жёстким лицом. В конце коридора замер Чапай, с житейской мудростью затихарившись от строгих начальственных взглядов.

— А вы куда смотрели, Эмиль Абрамович, Нина Васильевна⁈ — он обернулся к бледным, как снег, режиссёру и маленькой женщине с испуганными глазами, мнущей в руках папку с бумагами.

— Но Иван Маркович…

— Что Иван Маркович⁈ Я сорок лет Иван Маркович! Вы понимаете, что это ЧП⁈ В Октябрьском концерте участвует не прошедший проверку и не утверждённый в крайлите номер — целая театральная постановка!

— Но Константин Георгиевич…

— Иван, ты что тут разошёлся? — в коридоре появился улыбающийся в тридцать два зуба товарищ Георгиев. Судя по румянцу, поблёскивающим глазам и лёгкому перегару, крайком уже вовсю отмечает сорок вторую годовщину Великой Октябрьской Социалистической.

— Да вот, Александр Васильевич, — мужик сразу сбавил обороты, — без ведома крайисполкома, без визы крайлита номер прошёл в программу, а это ЧП — сами понимаете.

— Ты про пионеров, что ли? — усмехнулся Георгиев, подмигнув нам. — Так это распоряжение Константина Георгиевича. Иди на него покричи.

— Но…

— Что «но», Ваня? — уже без улыбки посмотрел на мужика Александр Васильевич. — Нужны тебе бумажки, сделай их задним числом.

— Как⁈ Как, товарищ Георгиев⁈ — лицо сурового Ивана Марковича нервно дёрнулось. — Ладно, спектакль как самодеятельность пройдёт. Но тут же ещё и песни. Их же петь будут, вы же сами видели!

— Значит, хорошие песни, раз петь будут? — хитро прищурился Георгиев.

— Какая разница! Должен быть порядок! А тут непонятные песни, неизвестно, кто автор! Поймите, с меня же голову снимут!

— Как это неизвестно⁈ — сделал удивлённое лицо Второй секретарь крайкома. — Очень даже известно! Вон он стоит, к стеночке прижался. Ну-ка, герой, айда сюда, — товарищ Георгиев махнул мне рукой. Пришлось предстать, так сказать, перед лицом ответственного товарища. — Вот, знакомься, Иван. Дима Жуков, — он взлохматил мне пятернёй волосы. — Пионер, герой, отмечен ценным подарком от Министерства внутренних дел, между прочим. Вот у тебя, Ваня, сколько наград?

Да что ж это такое! Что вам моя шевелюра-то покоя не даёт! То Зинаида её трепала, теперь ещё и Александр Васильевич к ней присоединился! Нет, точно наголо побреюсь, как товарищ Котовский! Ну и что, что холодно! Зато практично, гигиенично и никто по башке своей пятернёй не елозит!

— Это не имеет никакого значения, товарищ Георгиев, — Иван Маркович насупился и почти умоляюще добавил: — Даже если песни хорошие и автор замечательный, формально они должны были пройти крайлит заранее. Да и регистрация в ВУОАП нужна.

— Ваня, — Георгиев положил руку ему на плечо, — Константин Георгиевич лично распорядился. Сделаешь бумажки задним числом — и всё. Худсовет, крайлит, что там ещё — ВУОАП этот твой — оформите всё как надо. А то, что номер уже прошёл и всем понравился, — это только в плюс. Понял?

— Понял, — покорился судьбе и партийному аппарату в лице Второго секретаря Иван Маркович. — Только с ВУОАП не смогу, — и быстро пояснил, заметив, как нахмурил брови Георгиев: — Это в Москву надо бумаги отправлять. В Управление по охране авторских прав. Только сразу скажу — откажут там. Мальчик не состоит ни в Союзе писателей, ни в Союзе композиторов. Скажут — самодеятельность. А то и вовсе…

Что скрывается за этим «вовсе», поняли все присутствующие, кроме, пожалуй, учителей. Но им простительно, они с этой клоакой под красивым названием «культурная жизнь страны» сталкиваются, только слушая передачи в радиоприёмнике. А вот я помню по прошлой жизни Серёги Пахоменко. Ну а Иван Маркович с Александром Васильевичем и притаившиеся тут же режиссёр и серая мышка с папкой в руках по долгу службы должны иметь такое понимание. И то, что хорошие вещи могут прямо в ВУОАП сменить авторство, ни для кого не секрет. Правда, не мне ворчать об этом. Я тут сам в роли Альхена из «Двенадцати стульев».

— Ладно, я сам этим займусь, — задумчиво кивнул Георгиев.

— Да не надо, Александр Васильевич, — скромно попытался возразить я.

— Надо, Дима, — улыбнулся секретарь крайкома и снова запустил пятерню мне в волосы.

Ну, надо так надо. Что я, дурак, что ли, от халявных денег отказываться, если они, конечно, будут. Одной регистрации мало, надо ещё, чтобы эти песни исполнялись. А вот тут загвоздка. Кто будет петь произведения никому не известного сельского школьника?

Послышался скрежещущий металлический лязг, и автобус резко заглох. Дядя Миша выдал заковыристую словесную конструкцию. Автобус клюнул носом, выдернув меня из дремотных воспоминаний. Я больно шваркнулся лбом об поручень переднего сиденья и зашипел, едва сдержавшись, чтобы не повториться за шофёром.

— Товарищ водитель, вы детей везёте, за лексиконом следите! — послышался строгий голос Таисии Васильевны.

— Извините, — буркнул дядя Миша.

— Что случилось, Мишаня? — подал голос Василий Иваныч. Концерты остались позади, и он уже разговелся, непонятно где раздобыв в праздничном краевом центре бутылку беленькой, к которой втихушку и прикладывался, наивно полагая, что никто этого не замечает.

— Да х… хуже некуда. Коробку заклинило, похоже, — дядя Миша в сердцах хлопнул ладонью по огромному, обшитому дерматином кожуху двигателя, который выпирал прямо в салон, справа от водителя. — Слыхал, как хрустнуло? А я говорил… — что именно говорил дядя Миша, так и осталось для всех секретом, но, думаю, ничего хорошего.

Он со вздохом поднялся, натянул потёртую телогрейку, сунул в зубы папиросу, прикурил. Прихватил из-под сиденья фонарик, монтировку и грязную брезентовую сумку, распахнув дверь, шагнул в морозную алтайскую ночь. Минут двадцать мы сидели в напряжённой тишине. Снаружи подвывал ветер, а снизу, из-под днища автобуса, доносились глухие удары железа о железо и едва слышный сдавленный, но очень выразительный мат. Морозный воздух начал медленно, но верно пробираться в салон.

Наконец дверь со скрипом отворилась. Дядя Миша ввалился обратно — продрогший, с припорошенной снегом спиной и перемазанный в мазуте. Тяжело дыша, он со звоном бросил монтировку в ящик и принялся ожесточённо вытирать окоченевшие, сбитые в кровь пальцы грязной ветошью.

— Намертво встало, — буркнул он.

— Михаил, починить можно? — с тревогой и надеждой спросила Таисия Васильевна.

— На коленке-то? — горько усмехнулся дядя Миша и потянулся за ещё одной папиросой. — Тут пол-агрегата разбирать надо. Без тягача и рембазы ловить нечего. Приехали! Конечная! — он в сердцах чиркнул спичкой и закурил. Тут ещё нет повальной борьбы с курильщиками, и на табачный дым, поплывший по набитому детьми салону, никто не обратил ни малейшего внимания.

— И что же делать? — растерялась наша обычно сдержанная и уверенная в себе Тачка. Её можно понять — застрять морозной ночью посреди алтайской степи с полным автобусом детей — так себе история.

— Попутку ждать, — он кинул взгляд в боковое зеркало, отражавшее ночную тьму, — или идти за трактором. Здесь до Прославихи километров семнадцать. Сейчас докурю и пойду.

— Нельзя вам идти, — неожиданно для всех вмешался Вася Вяткин. — Пойдёт попутка, кто за руль сядет, случись на буксире ехать? Я пойду.

— Нет! — тут же отозвалась директриса. — Я запрещаю!

— Таисия Васильевна, — улыбнулся Васька, — да что будет-то? Тут и идти-то всего ничего.

Ну да — восемнадцать километров — совсем маленько по продуваемой всеми ветрами холодной алтайской степи. А Васька настаивал:

— Не сидеть же здесь, не ждать у моря погоды. А может, до утра вообще никто не поедет? Вымерзнем. А у нас тут мелкие.

Рентгеновский взгляд из-под очков на Вяткина, и, тяжело вздохнув, Таисия Васильевна кивает:

— Давай, Василий. Только, очень прошу, осторожно.

— Всё нормально будет, Таисия Васильевна. Не переживайте. Я мигом.

Блин! Какой мигом⁈ Полтора десятка километров по ночной степи! Интересно, а волки тут есть?

А Бутенко у нас — молодец! Не побоялась на себя ответственность взять за непростое решение. Хотя ей не позавидуешь. Оставаться всем здесь и ждать попутку — тоже не вариант. Отправлять водителя — а вдруг действительно машина пойдёт. Да и оставаться без единственного мужика… С Чапая-то толку никакого, а дети есть дети. И угораздило нас в ночь поехать! Хотелось быстрее домой! Впрочем, тут и днём машину можно часами ждать, и то не факт, что появится.

— Дядя Миша, открой! — сверкнул зубами в темноте Васька. Водитель скривился, словно у него разболелся зуб, и дёрнул рычажок, впустив в салон ледяной воздух. Васька, на секунду обернувшись, нырнул в темноту. Нет, ребята, так нельзя!

Подхватив шапку, я рванул за нашим свистуном.

— Дима! — послышался встревоженный голос тётки.

— Жуков, куда⁈ — строгий окрик директрисы.

— Нельзя одному идти! Мало ли что! Я с ним! — бросил я, выскакивая в уже закрывающуюся дверь.

— Жуков, вернись! — попыталась меня остановить Таисия Васильевна. Только я уже припустил за Вяткиным, сделав вид, что не слышу. Тоже мне придумали — пацана в одиночку отправлять!

— Васька, стой! — крикнул я вслед удаляющейся спине.

Парень остановился и обернулся:

— Митяй⁈ Ты каво? — ох уж это алтайское «каво».

— С тобой пойду. Вдвоём веселей.

Он с сомнением посмотрел на меня:

— А потянешь? Не устанешь? Я так-то бегом хотел.

— Ничего, — упрямо мотнул я башкой, — как-нибудь.

— Ну, погнали тогда, — усмехнулся Вяткин и размеренной рысью рванул по дороге.

То, что я погорячился, я понял уже через пару километров. Всё-таки недавняя контузия даёт о себе знать. Я хоть и занимался в последнее время весьма активно, за Василием еле поспевал.

— Ты как, нормально? — бросил он на меня обеспокоенный взгляд.

— Норм, — сипя, выдохнул я. — Отдышусь только. Давай пешком немного.

— Зря пошёл. Я без тебя быстрей бы управился.

— Скользко, — буркнул я, внутренне признавая его правоту. — Случись что, пролежишь тут до утра. Замёрзнешь.

— Ну, тоже верно, — согласился Васька.

— Я ж не думал, что ты попрёшь, как тот лось на гоне, — решил слегка оправдаться я.

— Ну, так. Я же спортсмен, — пожал плечами Вяткин, — бег, лыжи. Третье место по району, — гордо заявил он. — Я вообще думал, ты раньше сдохнешь.

— Не дождёшься! Я всё думаю, что это ты так летишь. А ты спортсмен, оказывается!

— Я думал — ты знаешь! — удивлённо уставился на меня Василий.

— Откуда? Я же не зимихинский. Только летом приехал к тётке.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Васька. — Ты же контуженный! — и смущённо добавил: — Без обид, малой⁈

— Нормально, — махнул я рукой. — Что, погнали дальше?

— Отдышался?

— Есть маленько.

— Тогда погнали. Задыхаться начнёшь, скажи, — заботливо попросил Василий. Надо же! Возится со мной тут, как старший брат.

— Скажу. Побежали, — и я первым перешёл на равномерную рысь.

Вяткин пристроился рядом, то и дело поглядывая на меня. Но, увидев, что темп я держу, успокоился. Так мы и бежали, иногда переходя на шаг и переговариваясь. Я постепенно вошёл в ритм и уже не задыхался так, как на первых километрах. Правда, ноги всё сильней и сильней наливались свинцом, а в висках всё чаще и чаще колотились болезненные молоточки.

— Слышь, Васьк. А волки тут водятся?

— Волки-то? А как же, — усмехнулся он, — водятся, конечно. — Но, видимо, решив меня сильно не пугать, добавил: — Не ссы, Митяй, мало их тут. Дед рассказывал, раньше много было. Бывало, даже на обозы нападали. Но то давно было. Ещё до революции. А в последнее время повывели всех. Да и где им тут жить? Поля кругом.

— Что-то не вижу я тут полей, — буркнул я.

— Чудак-человек, осень же, — как неразумному, пояснил Васька. И, вглядевшись вперёд, облегчённо выдал: — Кажись, дошли, Митяй. Добавим?

— Давай, — кивнул я. — Если что, не жди. Догоню в посёлке.

— Не-е, — мотнул головой Васька, — вместе шли, вместе и придём.

— Как скажешь.

Прославиха встретила нас заполошным собачьим лаем. Началось всё с визгливого барбоса, высунувшего морду из-под самого крайнего забора и от души, заливисто обрехавшего нас. Его почин подхватил басовитый хриплый соседский волкодав. А спустя пару минут лаем заходилось всё село. Василий бежал по улице, мечась как заяц и заглядывая в ограды.

Наконец у глухого, добротного забора он остановился и что есть силы затарабанил в калитку. Я встал рядом, опёршись руками о колени и загнанно дыша. Рот наполнился привкусом калёного железа, поднимающимся откуда-то из-под языка.

Пёс во дворе изошёлся на хрип, обрывая цепь. Заглянув за забор, я понял, почему Васька выбрал именно этот двор. Прямо у ворот, прижавшись рубленной мордой к коровнику, стоял бортовой ГАЗ-93.

В доме что-то загрохотало, зажёгся свет, а спустя минуту скрипнула дверь:

— Кого там черти принесли? — послышался сиплый спросонья, недовольный голос.

— Здравствуйте, это ваша машина? — вежливо поинтересовался Василий, получив в ответ не очень вежливое:

— Я тебе щас уши оборву, хулиганьё! Чей будешь⁈ Завтра всё батьке обскажу, что ты людям спать не даёшь!

— Не местные мы, — я едва не подавился смехом, вспомнилось: «Люди добрые, мы сами не местные», — зимихинские. Из Барнаула ехали, да автобус сломался.

— И чо? Я-то тут при чём? — в голосе разбуженного мужика послышалась тоска. Он уже понял, что поспать ему уже не удастся.

— Дети там, дяденька. До утра замёрзнут.

Послышалось тихое нецензурное бормотание и злой, раздражённый окрик:

— Туман, заткнись!

Пёс ещё несколько раз гавкнул и замолчал, утробно ворча. Но тут снова послышался грохот упавшего пустого ведра, и пёсель снова зашёлся лаем. Ну, а сельские кабысдохи и не умолкали. На крыльце зажглась тусклая лампочка.

— Ну, я кому сказал! — строгий голос послышался ближе, потом раздалось звяканье цепи, стук, шаги, и калитка открылась.

Перед нами предстал помятый со сна лохматый мужик лет пятидесяти, с недовольным круглым лицом, небольшим брюшком, обтянутым синей майкой-алкашкой, поверх которой на плечи была накинута воняющая даже на расстоянии табаком, бензином и маслом фуфайка. Кривые волосатые ноги, перевитые синими варикозными венами, торчали из семейных трусов. Завершали образ старые дырявые галоши.

— А ну-ка, заходите! — скомандовал дядька и, не дожидаясь, когда мы послушаемся, направился к дому. — Крючок на калитке накинь, кто там из вас последним пойдёт.

Последнимшёл я. Косясь на прикрытую хлипкой фанеркой, подпёртой дрючком, будку, я быстренько запер калитку и рванул к дому. Ну-ка его нафиг! Геройски пробежать семнадцать километров, чтобы быть ухваченным за задницу злобным цепным барбосом, не вяжется с моими представлениями об успешном завершении миссии спасения.

Мужик завёл нас на веранду и уселся на табуретку, притулившуюся к заваленному всяким автомобильным хламом столу. Я узнал разобранный карбюратор, втягивающее реле стартера и крышку трамблёра. Остальное было накрыто тряпицей.

— Падайте, — он махнул рукой на стоявшую у стены скамью. — Рассказывайте, каво у вас там приключилось?

— Да автобус сломался, — как старший, бодро затараторил Василий, — мы из Барнаула с концерта возвращались. А тут раз, что-то заскрежетало — и всё. Встали. Дядя Миша — шофёр — говорит, коробка. На дороге не починиться. Ну и вот. Мы и пошли, значит, за помощью.

— А этот ваш дядя Миша что нешёл? — недобро прищурился хозяин дома.

— Да мы сами не пустили. Вдруг какая попутка. Тогда они бы нас догнали.

Мужчина помолчал, разглядывая нас:

— Где встали-то?

— Да километров семнадцать отсюда, — Васька махнул рукой в сторону, откуда мы пришли.

— И что, всю дорогу пешком?

— Ну да, — пожал плечами Василий. — Где пешком, где бегом.

— Ясно, — протянул мужик и рявкнул: — Валентина, чайник поставь! — Поднявшись, он посмотрел на нас: — В дом айдате. Чаю попьёте, согреетесь.

— Там нас ребята ждут, — робея, промямлил Василий, теряясь под строгим взглядом.

— Подождут, — отрезал дядька и добавил: — Оденусь, машину прогрею и поедем.

В комнате уже суетилась невзрачная женщина с растрёпанными волосами в накинутой на цветастую ночнушку вязаной безрукавке:

— Что случилось, Стёпа? — Она посмотрела на мужа огромными испуганными глазами.

— Нормально всё. Автобус с детьми на дороге сломался. Вот ребята за помощью прибежали. Надо съездить, притащить.

— Так тебе же в рейс утром! — ахнула она.

— В рейс, значит в рейс! — отрезал мужик. — Надо — поеду. Не мельтеши.

Женщина поджала губы и бросила на нас неодобрительный взгляд.

— И не зыркай так, — дядька Степан усмехнулся, глядя на жену, — мальцы тут ни при чём. Они и так вон ночью по степи сколько пробежали. — Вы на неё не обращайте внимания, — он повернулся к нам, — она у меня добрая. Просто за меня переживает. Мне в рейс с утра. В Бийск. Вон даже лошадку свою дома сегодня оставил. Повезло вам.

— Да мы понимаем. Спасибо вам, — стесняясь, буркнул Васька.

— За стол садитесь, давайте, — уже без неприязни позвала нас хозяйка и поставила на стол исходящие паром чашки. — И польта скидайте.

Мы сняли верхнюю одежду и повесили её на вешалку. Обхватив озябшими руками горячую чашку, я понял, насколько я замёрз. На бегу оно как-то не чувствовалось, наоборот даже — жарко было. А вот сейчас с мороза да в тепло — прямо накрыло. Щёки щипало, по рукам пробегали щекотные мурашки.

— Мёд вот, — женщина поставила перед нами берестяной туесок, — в двадцать первом веке такие в сувенирных лавках продавали, а здесь — вон — в обиходе, вместо вазочки. — В чай, милое дело. Сразу простуду прогонит.

Стесняться не стал. Под неодобрительные Васькины взгляды щедро сыпанул себе в чашку три ложки пахучего, густого, тёмного медку. Травяная сладость приятно связала рот. От удовольствия прикрыл глаза и… не смог их открыть. Такое ощущение, что откуда-то сверху меня приложило по голове тяжёлым, полным пуха мешком. Голова закружилась, сквозь тяжёлую дрёму я почувствовал, что клюю носом, едва не засунув его в горячий чай.

— Умаялся совсем, михрютка, — сквозь туман послышался далёкий голос хозяйки. — Стёпушка, ты положи его на Ванечкину кровать. Пусть спит.

— Не-не-не, — пробормотал я, силясь разлепить тяжёлые веки и подняться. — Ехать надо. Там ребята ждут.

— Ничего, без тебя управимся, — откуда-то издалека прогудел голос хозяина, и я окончательно провалился в сон.

Проснулся от шума и гомона. Сквозь жёлтенькие шторки в маленькую комнатушку с кроватью, письменным столом и полками, полными книг, пробивался дневной свет. Скинув овчинный полушубок, служивший мне одеялом, хмурый со сна вышел в зал. Там собралась вся наша концертная бригада. Даже Чапай о чём-то весело перешучивался с хозяином. Мужику в Бийск надо было, а он не поехал из-за нас. Попадёт теперь.

— О, Митяй проснулся! — радостно заорал Федька. — Ну ты горазд спать! Мы уже час как тут галдим.

— Дима! — облегчённо воскликнула тётка.

— Жуков! — воззрилась на меня фирменным, поверх очков, взглядом Тачка, но в её глазах прыгали весёлые чертенята. — Мы с тобой ещё поговорим!

— А что сразу угрожать-то, Таисия Васильевна? — насупившись, спросил я. То ли от ночного забега, то ли от того, что я собрался заболеть, голова буквально раскалывалась. А ещё мне было стыдно. Сомлел как пацан. Хотя, я же и есть пацан! — Дядька Степан, вам же в Бийск надо было?

— Ай, — махнул рукой хозяин, — напарник уехал уже. А за вами скоро автобус приедет. Наш, колхозный. До Зимихи отвезёт.

— А дядя Миша где?

— Вокруг своей колымаги кружится, где ему быть? — неодобрительно качнул головой дядька Степан.

— Хорошо, — я опустился на свободный край лавки. Несмотря на головную боль, мне было действительно хорошо. — Конец простой: пришёл тягач, и там был трос, и там был врач, и ЗИС попал куда положено ему, — пропел я себе под нос.

— Чего-чего? — раздался рядом звонкий Светкин голос.

— Ничего. Так. О своём.

— А-а-а. Ну, если о своём, — с хитрой усмешкой сверкнула в меня глазами девочка.

Спустя час за нами приехал автобус. Тепло попрощавшись со своими спасителями, мы расселись по местам и уже без приключений доехали до Зимихи.

Дом оказался совсем холодным, выстуженным. Но, несмотря на это, на душе было тепло. А печку… Печку я растоплю. Долго, что ли⁈