Глава 2

Одиннадцатый плацкартный вагон поезда № 142, следующего по маршруту Москва–Владивосток, больше напоминал снявшийся с места цыганский табор. Шум, гам, суета, звон стаканов, клубы дыма из тамбура. Вдыхая спёртую, густую вонь дешёвого табака, перегара и жареной курицы, я с грустью и внезапно накатившим теплом вспоминал незаслуженно осыпаемые несознательными гражданами матами и проклятьями в две тысячи двадцать шестом году такие родные Российские железные дороги. С их кондиционерами, биотуалетами, которые не закрываются на санитарные зоны, чистым бельём в герметичных пакетах и проводницами в отглаженной униформе, предлагающими кофе из кофемашины. Здесь же из комфорта был только кипяток в титане, да и тот отдавал ржавчиной и углем.

Колёса отстукивали привычный, гипнотизирующий ритм: та-та-там, та-та-там. За окном в раскалённом мареве августовского полудня проносились бесконечные перелески, мелькали убогие одинаковые как близнецы полустанки с обязательными иссохшими клумбами, окруженными крашенными деревянными заборчиками. Окно в нашем отсеке было приоткрыто ровно на ту ширину, которую позволял старый механизм, забитый многолетней грязью и краской, наложенной в пять слоёв. В щель тянуло горячим ветром пополам с угольной гарью от паровоза, оседающей на зубах мелким скрипучим песком.

Через пару отсеков от нас гуляли. Молодые парни ехали «поднимать целину». А по факту банально заработать денег, чего они в принципе и не скрывали. Будущие целинники интенсивно употребляли водочку, закусывая её колбасой, вареными яйцами и мятыми помидорами и время от времени горланили песни, путая слова, но компенсируя это энтузиазмом и громкостью. Хитом сезона у нас нынче были неубиваемые «Ландыши» и вечная, как Ленин «По тундре, по железной дороге». Других песен, судя по всему, комсомольцы не знали. Вернее, знали, но не больше двух строчек.

В двадцать первом веке их давно бы уже ссадили на ближайшей крупной станции, определив прямиком в линейный отдел полиции, а здесь народ лишь снисходительно улыбался молодому задору, да иногда мужики постарше подходили чокнуться стаканами. А чем ещё заняться в дороге, когда впереди долгий путь, а из развлечений только карты, да разговоры за жизнь.

До станции Татарской, где нам с теткой выходить, оставались ещё сутки изнуряющей тряски, а дальше предстояла пересадка на другой поезд до Славгорода. Поезд этот, как я понял из путаных рассказов Зинаиды, ходит по какому-то своему, известному лишь местным расписанию. То есть он может быть сегодня, а может и послезавтра.

Но тётка почему-то была абсолютно уверена в том, что долго на вокзале маяться не придётся. Ну, ей видней. Она здесь, считай, местная. Почти два года после распределения живёт в Зимихе — центральной усадьбе «Совхоза имени XII съезда ВЛКСМ». Это зубодробительное название она произносила с каким-то особым, непонятным мне, пиететом и гордостью.

Всю дорогу я лежал на второй полке, подложив под подбородок тонкую как блин, лезущую перьями подушку, и молча пялился в окно. Зина, едва мы тронулись с Ярославского вокзала и разложили вещи, зацепилась языками с соседями. Слово за слово, и она в подробностях растрепала мою грустную историю. И теперь мне приходилось прятаться от сочувствующих взглядов сердобольных соседок.

Особенно старалась добрая, как трехмесячный щенок и необъятная, как родные просторы, тётка Полина, возвращающаяся от поступившей в Москве дочери-студентки в свой алтайский колхоз. Не отставала от нее и Ирочка — второкурсница Новосибирского электротехнического института, невинная девочка-цветочек с огромными оленьими глазами, в которых при каждом взгляде на меня наливались слезы.

Сердобольная селянка Полина так и норовила подсунуть мне уже начинающую откровенно попахивать на жаре вареную курицу, причитая в голос: «Худенький-то какой, одни мослы торчат, ты кушай, Митенька, кушай». А Ира просто смотрела, комкая в руках мокрый платочек.

Я же предпочитал отмалчиваться. Заикание напрочь отбивало желание открывать рот. Да и изображать убитого горем тринадцатилетнего пацана перед чужими людьми у меня получалось откровенно паршиво. Всё моё нутро протестовало против этой жалости. Да, она была искренней. Человечной. Но я терпеть не мог, когда меня жалеют. Ни там, в прошлой жизни, ни здесь. Поэтому и затихарился на верхней полке, прижавшись плечом к теплой стенке вагона и стараясь лишний раз не отсвечивать.

Помимо душащих меня своей заботой женщин, нашими попутчиками оказались ехавшие на боковушках крепкий, кряжистый мужчина лет сорока и ещё один студент. Захар Игнатьевич, или дядя Захар, как он при первом знакомстве по-простецки попросил себя называть, оказался инженером из Москвы. Ехал он в долгую командировку в Рубцовск, на завод Алтайсельмаш, где должен был помочь местным кадрам запустить в серийное производство какие-то новые хитрые плуги. Об этих плугах мощный, похожий на борца дядька говорил с восторженным придыханием, чертя пальцем по столу невидимые чертежи и увлеченно объясняя углы атаки лемеха.

Юный Костик, худой, длинный, в роговых очках, перемотанных синей изолентой на дужке, как две капли воды похожий на своего тёзку из фильма «Покровские ворота», возвращался в родной Томск. Возвращался он, как сам пафосно выразился, «с полей». Полями были какие-то археологические раскопки в Крыму, в которых этот юный адепт исторической науки принимал участие в качестве бесплатной рабочей силы.

— Димка, слезай, давай, — громко окликнула меня снизу Зинаида, разворачивая на столе шуршащий газетный свёрток. В воздухе тут же густо пахнуло укропом, малосольными огурцами и кислым ржаным хлебом. — Покушаем, пока кипяток не остыл.

— Не хочу, — буркнул я и вперился в окно, за которым проходящему составу, стоя в густой придорожной пыли, радостно махала чумазая босоногая детвора.

Захар, сидевший на нижней боковушке, видя моё упрямое нежелание спускаться к общему «бабьему» столу, молча залез в свой потертый холщовый мешок, вытащил оттуда завернутое в чистую тряпицу кольцо домашней колбасы. Одуряюще запахло копчёностью, настоящим мясом и чесноком. У меня моментально свело желудок. Захар протянул колбасу мне наверх.

— Не трогайте вы пацана, — нахмурился он, перебивая очередные причитания Полины. — Хуже нет ваших охов. На-ка, брат Митрий, перекуси. Коллега на работе с собой в дорогу угостил. Сам делает. Ничего вкуснее в жизни не пробовал.

— Спасибо, — я сел на полке, свесив ноги вниз. Достал из сидора финку с потертой деревянной рукоятью. Нож остался от отца этого тела, и пацан им очень дорожил. Хорошая, отлично сбалансированная вещь. Я аккуратно отрезал себе приличный кусок от кольца, стараясь не жадничать, а оставшуюся часть молча вернул Захару. Ловко подцепил со столика внизу рукой буханку черного хлеба, которую Зинаида купила во время долгой стоянки в Свердловске. Резанул от неё толстую, неровную краюху. Хлеб вернул обратно.

Я впился зубами в жесткую ароматную корочку, щедро откусив перед этим сочной, брызнувшей на язык чесночным жирком колбаски. И чуть не заурчал от удовольствия. Невероятно вкусно!

Доев, тщательно протер лезвие финки остатками хлебного мякиша, отправил его в рот, задвинул нож в кожаные потертые ножны и по старой привычке из прошлой армейской жизни машинально сунул его под свою подушку. Ближе к руке.

А внизу тем временем разгоралась интересная беседа. Начала её тётка Полина, глядя в окно на проплывающие вдали, выжженные солнцем желтые квадраты полей.

— Какая рожь богатая стоит, — вздохнула она, подперев щеку кулаком, с лёгкой завистью качая головой. — У нас на Алтае тоже нынче хлеба уродились. Да только чем убирать-то его? Комбайны стоят, запчастей нет. И не предвидятся. Председатель заявку в Барнаул отправил еще весной. А нам прислали с горем пополам, хорошо, если треть от потребного. И то половина — не то, что нужно. Как хочешь, так и крутись.

— Вы, Полина Капитоновна, на вещи смотрите слишком узко! Местечково! — тут же вскинулся студент Костик, отрываясь от своей книжки и поправляя сползающие на нос очки. — Это же временные трудности роста! Вы вспомните пятьдесят четвертый год! Первый призыв! Голая степь была, колышки забивали прямо в ковыль, в брезентовых палатках зимовали при минус сорока! Зато сейчас посмотрите, какие совхозы отгрохали! Линии электропередач тянут, клубы строят. Люди со всей страны по зову сердца едут, партия и комсомол ставят такие грандиозные задачи, что капиталистам на Западе и не снилось. Вот и не успевает пока наша тяжелая промышленность и машинтостроение за народным энтузиазмом и темпами освоения!

Полина с Захаром посмотрели на студента одинаковым взглядом — как на блаженного. Захар только крякнул и полез за папиросами, а Полина не выдержала.

— Энтузиазм, говоришь? Ну-ну, — грустно и как-то очень зло усмехнулась женщина, смахнув со стола хлебные крошки. — Это у них-то энтузиазм? — она коротко мотнула головой в тот конец вагона, где будущие целинники как раз под громкий гогот и мат зазвенели стаканами. — Этих твоих энтузиастов после первых же настоящих трудностей ищи-свищи. Лозунги, паря, на хлеб не намажешь и на детей зимой не наденешь. Вот и едут к нам за длинным рублем всякие… — она замялась подыскивая нужное слово, — перекати-поле. В пятьдесят четвертом — да, не спорю. Там больше за идею ехали. Пахали, себя не жалея. На износ. Вырастили хлеб. Богато вырастили. Зерна вышло — море. А ссыпать его некуда! — её голос стал жестким, с надрывом. — Нет элеваторов. Не построили! Не озаботилось высокое руководство материальной базой. Некогда им было сараи да сушилки ставить, они речи с трибун толкали о перевыполнении плана. Прямо на сырую землю буртами валили пшеницу. Оно ж там и горело внутри, зерно-то. Температура такая, что руку не сунешь. Перекидывали его лопатами из бурта в бурт, бабы спины посрывали. А толку-то? Сколько под первый снег легло. Сгнило сколько! — ее голос звенел от боли и глухой крестьянской злости за загубленный труд, — вот и побежали люди обратно. Думаешь, охота кому-то вот так, впустую, здоровье гробить? Жилы рвать ради того, чтобы результат в грязь втоптали? Энтузиазм… — буркнула она тише, отмахнулась от Костика, как от назойливой мухи, и обиженно отвернулась к окну.

Костик открыл было рот, чтобы выдать очередную цитату из передовицы, но Захар тяжело положил свою широкую ладонь ему на плечо:

— Остынь, студент. Полина правду говорит, –он обреченно махнул рукой и ушел курить в тамбур. Откуда вскоре послышался его басок и густой жизнерадостный смех.

Я отвернулся к окну, впившись зубами в остатки колбасы. Сжимал челюсти сильно, чтобы никто не услышал, как скрипят зубы у старшины запаса Сергея Николаевича Пахоменко, по непонятной прихоти вселенной поселившегося в щуплом теле пионера Митьки Жукова.

Потому что нихрена не меняется у нас в стране. Кто бы ни стоял у власти — князь, царь, император, генсек, какая бы ни была эпоха — всё одно да потому. Героизм одних всегда является прямым следствием разгильдяйства других.

А я тут лежу и мысли гоняю, как СССР спасти? А кому оно надо, это спасение? Что так, что эдак — козья трещина в результате получится. Разве только постараться ради того, чтобы девяностых годов не случилось. И того мирового бардака, с которого я сюда попал в итоге. Но то такое себе. Пустые фантазии. Мания величия.

Я никто и звать меня никак. Тринадцатилетний пацан с контузией. Что я реально сделать могу? Генсеком стать и повести страну по китайскому пути, о котором в моём времени со всех утюгов трындели политологи? Ещё бы знать в деталях, что это за путь такой.

Я не экономист, не политик, не инженер. И бизнес у меня в той жизни был самый простой, приземленный. Строили, ремонтировали — дома, дачи, склады. Технику чужую чинили. Брались за всё, что денежку малую, но стабильную принести могло. Начинали еще в начале двухтысячных, сразу после второй чеченской. Сначала сами, вдвоём со служакой моим бывшим — Васькой Буровым. А что, руки из нужного места растут, голова на месте, инструмент держать умеем. Дури тоже хватало, чтобы от всяких любителей легкой халявы отбиться. Бывало, и жёстко приходилось действовать. Не всегда понятливые рэкетиры и братки попадались. Ну да Бог им судья и земля пухом.

Потом обросли связями, разрослись маленько. Бригады сформировали, народа толкового набрали, технику в лизинг взяли. И всё хорошо шло. Даже кризисы восьмого и четырнадцатого годов нас не сильно зацепили — стройка всегда нужна. Жили, работали, детей растили. Пока под мобилизацию не попали. Сначала я повестку получил, потом Бурый сам в военкомат пришел.

Оно и правильно. Не этих же снежинок малолетних забирать, которые едва запахло жареным, заграницу сдриснули. А у нас ВУСы востребованные, боевого опыта с прошлых командировок хоть отбавляй. В общем, ценные для армии кадры. Только вот Васька в двадцать четвертом году домой вернулся. Без обеих ног. Ну а я теперь здесь.

Чем закончилась дискуссия очкарика Костика и уставшей тётки Полины, я как-то упустил, с головой уйдя в свои мрачные мысли. Вроде не подрались, матом друг друга не крыли, не поругались. Да и видно было с самого начала, что женщина не ради пустого спора завелась. Просто душа у неё за свое дело болит. Ну а Костик просто молодой городской идеалист, не видевший жизни дальше университетской аудитории и палатки в Крыму. Пройдёт с годами это у него. Жизнь обломает, набьет шишек, и станет он обычным циником. К сожалению.

За окном тем временем незаметно опустились густые сумерки. Жара спала, в приоткрытое окно потянуло ночной прохладой и сыростью. Вагон погрузился в полумрак. Тускло горели только дежурные плафоны под потолком. Веки стали наливаться тяжелым свинцом. Пришлось всё-таки слезать со своего Эвереста: перед долгим сном организм настоятельно требовал заглянуть на горшок, пока там свободно.

Целинники уже отрубились, храпели на весь вагон, благоухая тяжелым, настоявшимся перегаром, замешанном на луке. Люди тоже потихоньку укладывались спать. На обратном пути из туалета зацепился взглядом за двух мужичков, присевших на свободную нижнюю боковушку возле титана. Новые. Не видел их раньше в вагоне. Интересно, когда сели? Вроде, не было остановок.

Один был совсем молодой дёрганый, весь какой-то шарнирный пацан лет семнадцати-восемнадцати. Худой, как жердь, в широких штанах. Явно из приблатнённых. Он постоянно крутил в пальцах папиросу, ощупывая бегающими глазками вагон.

А вот второй кадр был куда более интересный и опасный. Лицо неприятное, узкое, хищное, как у хорька. На фалангах пальцев отчетливо виднелась синева наколок. И глаза такие рыбьи, пустые и в то же время невероятно цепкие, оценивающие. Серьёзный дядя. Воровской масти, судя по выбитым крестам на костяшках.

Проходя мимо, я почувствовал, как он скользнул по мне царапающим, холодным взглядом, задержался на секунду, оценивая, и тут же надвинул свою бесформенную коричневую кепку на самый лоб, сделав вид, что спит. Плохие попутчики. Очень плохие. Не нравятся мне они.

Вернувшись в свой отсек, я забрался наверх. Соседи уже спали. Зинаида с Ирочкой тихо посапывали, накрывшись тонкими простынями. Захар, раскинувшись на боковушке и свесив руку вниз, посвистывал носом, иногда смешно подхрюкивая сквозь приоткрытый рот. Долговязый Костик кое-как скукожился на верхней боковой полке в позе эмбриона, повернувшись спиной в проход. Полина храпела, но в меру — не как трактор, зато на хорошую бензопилу вполне тянула. Лишь бы сильней не завелась, она может, я это уже знал. Прошлой ночью намучались. Ничего, потерплю, если что — эта ночь у нас в поезде последняя. Скоро будем в Омске, а там уже и до нашей Татарской рукой подать — меньше двух часов.

Под монотонный перестук колёс на стыках и мерное покачивание вагона я задремал. Спал чутко, армейская привычка никуда не делась даже в новом теле. Проснулся от какого-то невнятного шебуршания внизу. Тихого, едва уловимого шороха, который выбивался из общего звукового фона спящего поезда. Открыл глаза, не меняя позы и дыхания.

В проходе, прямо напротив меня, опершись рукой с синими наколотыми перстнями на край моей полки, стоял виденный мной давеча возле титана урка в коричневой кепке. А его молодой, дерганый напарник в это время, присев на корточки, тихонько тащил из-под нижней полки Захара его новенький чемодан. В ту же секунду, повинуясь какому-то животному инстинкту, урка поднял голову, и мы встретились с нми взглядами.

Я не успел даже дернуться. Бесшумно, словно ночной призрак, бандит перетёк в наш закуток, и у меня перед глазами, в тусклом свете вагонного ночника, тускло сверкнула узкая сталь заточки.

— Тихо, пионер, тихо, — засипел он едва слышно, наклонившись ко мне и обдав густой, тошнотворной вонью гнилых зубов, немытого тела и табака. — Вякнешь — попишу!

Я инстинктивно заёрзал спиной по жесткой стене, вжимаясь в нее и пытаясь хоть на миллиметр отодвинуться от подрагивающего у моего лица лезвия.

— Не дёргайся, шкет, — опять раздалось змеиное шипение. Острие заточки слегка кольнуло меня в ключицу через ткань рубашки. — Будешь паинькой — останешься живой.

Я бы, может быть, ему и поверил. Если бы был настоящим тринадцатилетним Митяем, напуганным до икоты. И если бы не поймал его взгляд из-под козырька кепки. Холодный. Равнодушный. Проверять на своей шкуре, выполнит он своё обещание или нет, как-то совершенно не хотелось.

Мозг заработал с бешеной скоростью, просчитывая варианты. Что делать? Оттолкнуть его ногой? Так он, по сравнению с моим щуплым телом, лось здоровый. Пока буду бить, он успеет резануть по горлу. Закричать? Та же беда. Мысли метались в черепной коробке, ища выход из тупика. Ещё и правая рука, которую я во сне засунул под подушку, подзатекла от неудобной позы, заколола противными мелкими мурашками.

Пытаясь прогнать онемение, я осторожно, чтобы не привлечь внимание урки, зашевелил пальцами, сжимая и разжимая кулак. И наткнулся на гладкую рукоять. Финка! Я же её тогда, так и не убрал в сидор. Забыл, заслушался соседей, задумался о своей прошлой жизни. А сейчас моя рассеянность оказалась, ой как, кстати.

— Ну что ты там возишься? — урка недовольно, не поворачивая головы, зыркнул вниз на своего напарника.

Тот как раз вытащил чемодан Захара из-под полки и, тяжело дыша, поднимался с корточек. Внимание бандита на долю секунды переключилось. Рука с заточкой, нависшая надо мной, чуть дрогнула и отклонилась.

Сейчас или никогда. Второго шанса не будет.

Я уже потихоньку, миллиметр за миллиметром, вытянул финку из ножен. Кисть слушалась уже лучше, по крайней мере, несмотря на лёгкое покалывание в пальцах, рукоять я сжимал вполне уверенно.

Хлёстко, всем телом вложившись в удар, словно разжатая стальная пружина, я выкинул из-под подушки правую руку. Вонзил блеснувшую в полумраке вагона сталь в предплечье бандита. Идеально было бы, конечно, загнать под ключицу или в шею, чтобы наверняка, да побоялся не достать.

Лезвие вошло в мясо с влажным хрустом. Вор глухо, по-звериному взвыл. Заточка выпала из его разжавшихся пальцев и звякнула о край столика. Только вместо того, чтобы отшатнуться, он, движимый болью и яростью, рванулся вперед и вцепился здоровой рукой мне прямо в горло.

Его молодой напарник внизу, услышав сдавленный вопль и лязг металла, с перепугу рванул по коридору прочь. Но в темноте споткнулся о вытащенный им же самим в проход чемодан Захара. С грохотом и сдавленными матерками он растянулся на грязном полу. Тут же послышались сонные маты проснувшихся целинников, возня и быстро удаляющийся в сторону тамбура топот молодого вора.

Я задёргался, тщетно пытаясь вдохнуть воздух и отцепить от себя твёрдые и сильные, как клещи, пальцы. В глазах уже темнело, когда сквозь муть разглядел Захара опускающего на голову бандита свой мощный кулак.