Глава 5

Огромный и гордый, словно индейский вождь, степной орёл лениво взмахнул могучими крыльями и, описав плавную дугу, тяжело опустился на гранитный останец, одиноко торчащий из ровной, как столешница, целины. Этот камень помнил копыта скифских коней, полчища гуннов и бесчисленные тумены Потрясателя Вселенной Чингис-хана. Но птице не было никакого дела до человеческой истории — для него имели значение лишь восходящие потоки горячего воздуха, безграничный простор да звенящая тишина неба.

Встряхнув перьями, орёл важно, по-хозяйски осмотрел свои бескрайние владения. Горизонт уже начал подрагивать, собираясь в плотное марево, обещавшее немилосердный полуденный зной. Не найдя повода для беспокойства, повелитель неба издал отрывистый клёкот, потонувший в пахнущем полынью, густом воздухе, насупился, втянул голову в плечи и, прикрыв янтарные глаза, погрузился в медитацию.

Древняя, как сама Земля, степь вздохнула сухим, обжигающе горячим ветром, погнав по иссохшей земле лохматые, колючие шары перекати-поля. Они неслись, подпрыгивая на невидимых кочках, словно стайка испуганных степных духов. Закачала серебристыми ветками раскидистая джида — единственное дерево на многие версты вокруг.

Это движение вызвало настоящий переполох у стаи серых ворон, жадно обклёвывающих бурые, несозревшие, но уже сладковатые ягоды. Птицы загомонили, захлопали крыльями, устроив громкую суетливую перебранку. Вождь приоткрыл один глаз, надменно, с нескрываемым презрением взглянул на крикливых соседок и повернулся к ним спиной.

Всё здесь шло заведённым порядком, как шло сотни, тысячи лет. Все те же солнце, ветер, редкая трава да мелкий колючий кустарник, цеплявшийся за жизнь на этой прокалённой земле. Степь не знала спешки. Спешка была ей чужда, как чужд неподвижному седому камню торопливый бег весеннего ручья.

Но покой этот длился недолго. Где-то на горизонте, там, где дрожащее небо сливалось с бурой землёй, возникло чёрное облачко. Оно поднималось в пронзительно чистое, глубокое голубое небо, истончаясь и растворяясь в нем.

Потом появился звук. Далекий, глухой, нарастающий с каждой секундой. Звук наливался силой, обретал механическую, безжалостную размеренность, и вот уже воздух задрожал в такт тяжёлому металлическому перестуку.

Вороны сорвались с джиды разом и серыми рваными тряпками заметались над степью, горланя так, будто наступил конец света. Орёл нехотя расправил крылья и с оскорбленным видом снялся с останца. В несколько сильных взмахов он поднялся над степью, поймал горячий восходящий поток и принялся нарезать широкие, неторопливые круги, свысока глядя на грохочущую чёрную змею, стремительно ползущую по сверкающим металлом рельсам, рассекающим степь надвое.

Окутавшись дымом и паром, пришелец с огромной, потускневшей от пыли красной звездой впереди заскрежетал тормозами. Состав содрогнулся, лязгнул сцепками, постепенно замедляя ход, пока окончательно не остановился посреди безлюдной степи.

Дверь одного из вагонов открылась с резким металлическим лязгом. Из тёмного, пахнущего углем, махоркой и едой провала тамбура на сухую, потрескавшуюся землю ловко выпрыгнул худощавый паренек лет тринадцати. Юный пассажир тут же подал руку и помог вылезти из вагона женщине лет двадцати пяти в голубом, слегка измятом после долгого пути крепдешиновом платье и светлой косынке. Вежливо, но весьма настойчиво оттерев её от вагона плечом, юноша принял у проводника два фибровых, видавших виды чемодана со стёртыми металлическими уголками и старый, пестрящий заплатками, выгоревший на солнце солдатский вещмешок.

В дверной проём высунулся улыбающийся молодой человек с щеголеватыми усиками щёточкой. Он добродушно попрощался с вышедшими, пожелал удачи и взмахнул свёрнутым жёлтым флажком. Паровоз запыхтел, огласил степь мощным ревом, отвечая прощально машущей машинистам женщине, и, лязгнув железом, медленно покатился вперёд. Постепенно набирая ход, он продолжил путь к далёкому горизонту.

Два человека с вещами остались посреди безлюдной степи. Звенящая тишина мгновенно сомкнулась вокруг них, как только стих перестук колёс. Только стрекот кузнечиков заполнял образовавшуюся пустоту.

* * *

— Ну, вот, мы и дома, — счастливо глубоким певучим голосом протянула Зинаида, обводя взглядом бескрайние просторы, в которых пока не было ни намёка на жильё.

— Д-д-да? — я скептически вскинул бровь и оглядел безлюдную, выжженную солнцем степь, где глазу не за что зацепиться. — А где д-д-дом-то, т-теть Зин? Одни колючки, д-д-да вороны, вон, горланят, как п-п-потерпевшие.

— Да тут чуть-чуть осталось, — отмахнулась Зинаида, ничуть не смутившись моим скепсисом. — Сейчас на просёлок выйдем. Там обязательно кто-нибудь в Зимиху ехать будет. Подберут нас, вот увидишь.

— А если не п-п-подберут? — упрямо насупился я, оценивая вес чемоданов. Так-то ничего страшного — дотащим. Но больно уж солнышко припекает.

— А если не подберут, ножками дойдём, — усмехнулась тетка, но тут же её лицо изменилось. Она заботливо, с виноватым видом посмотрела на меня. — Ты дойдёшь? Как себя чувствуешь? Голова не болит, не кружится? А то, знаешь что, лучше посиди тут в теньке, вещи посторожи. Я быстро до поселка добегу, это недалеко, а там найду машину или подводу какую, и вернусь за тобой.

— Нормально все, т-теть Зин, — недовольно скривился я. Осточертела уже эта чрезмерная опека. — Я же говорил. Д-д-давно уже всё п-прошло.

— Прошло ему, — покачала головой женщина, с щемящей нежностью глядя на упрямца. — Заикаешься, вон. Сипишь, до сих пор, как старый дед.

— Временно же, — я нервно дернул плечом. Заикание раздражало, как ночной комар. А ведь впереди школа. Митяй уже паникует. Было бы из-за чего дергаться. Будут дразнить? И пусть себе. Дело́в-то куча. Самым активным дать по лицу, остальные сами успокоятся. Только объясни всё это мальчике внутри меня. — Д-д-доктор же ясно сказал — нервное это. П-п-пройдёт со временем. А горло так и вовсе не болит уже п-п-почти.

— Горе ты моё луковое, — взгляд женщины затуманили внезапные слёзы. Рука ласково легла на макушку парня, а затем резким, шутливым движением натянула ему кепку на самый нос, чтобы он не увидел предательскую влагу в её глазах.

Хорошая она. Славная. Возиться со мной, как мамка родная. Думал, бояться меня начнет после происшествия в поезде. А как же! Контуженный племянник кинулся с ножом на взрослого! В двадцать первом веке уже потащили бы к психологу, а то и к психиатру. Набежала бы куча бездельников из опеки, полиции, юстиции и еще бесы их знают откуда. А тут хоть бы хны. Начальник отдела реально переживал, что пришлось забрать у меня финку, потому как она об отце память. Зинаида поговорила только, пока в Омске в вокзальном ресторане сидели о том, что резать людей не хорошо и больше эта тема не поднималась. И всё! Никаких стрессов у деточки, никаких депрессий! И мне это нравится! Я уже и забыл, что так можно!

— П-пойдём что ли? Чего стоять-то, — я закинул вещмешок на плечо, в руки взял чемодан. Тот что потяжелей.

— Куда схватил тяжесть такую⁈ — тут же взвилась Зинаида, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и бросилась отнимать чемодан. — Отдай сейчас же!

— П-пойдём, теть Зин, — увернулся я от ее загребущих ручек. — Устану — отдам.

И, не дожидаясь дальнейших споров, потащился, загребая растоптанными ботинками степную пыль, к виднеющейся вдали полосе каких-т жухлых фантастического вида корявости кустов.

— Куда⁈ — со смехом и лёгкой паникой остановила его женщина. — Нам в другую сторону! — она махнула рукой за железную дорогу.

Там, как раз, разрезая степное марево бликами отражающегося от хрома бамперов и стекол солнца, и оставляя за собой густой шлейф желтоватой пыли, подпрыгивала на невидимых отсюда ухабах песочного цвета «Победа».

— Эй! Эгэ-гей! — тут же закричала Зинаида, бросив свой чемодан, и запрыгала, размахивая обеими руками, словно потерпевший кораблекрушение матрос, увидевший на горизонте белые паруса.

Водитель, заметив людей, резко ударил по тормозам. Машина клюнула носом, пошла юзом, подняв ещё больше пыли, и замерла. Спустя мгновение, мотор натужно зарычал, и «Победа» снова тронулась. Съехав с накатанной дороги, она повернула и, переваливаясь на неровностях, прямо по жёсткой сухой траве направилась к нам.

— Это же Лукич! — забыв про недавние слёзы, широко, искренне и радостно улыбнулась Зинаида, узнав человека за рулём. Лицо её засветилось счастьем от встречи с земляком. — Агроном наш! Повезло-то как, Митька! До самого дома теперь доедем.

«Победа» замерла с той стороны путей. Открылась водительская дверца, и на белый свет выбрался кряжистый мужик за пятьдесят с обветренным, словно дублёная кожа, лицом и седыми, прокуренными до желтизны усами.

— Здравствуйте, Зинаида Михайловна! Приехали! — прогудел он густым баском и расплылся в добродушной улыбке, — а это Ваш племянник? — он с лукавой искоркой посмотрел на меня.

— Здравствуйте, Тихон Лукич, — радостно отозвалась тетка, — приехали. А это Митя. Дмитрий. Митя, это Тихон Лукич, наш агроном и просто замечательный человек! — в голосе Зинаиды было столько тепла, будто она встретила очень близкого, горячо любимого родственника.

— Ну, будь здрав, Дмитрий, — агроном протянул мне огромную заскорузлую ладонь с потрескавшимися пальцами.

— Здравствуйте, Т-т-тихон Лукич, — моя ладонь буквально утонула в огромной лапище.

— Зинаида Михайловна, — агроном галантно выхватил у тетки чемодан и подойдя к «Победе» открыл переднюю дверцу, — пр-р-рошу, — «р» у него получилась мощная, раскатистая, как канонада или майский гром. Закинув чемодан в довольно вместительный багажник, наполовину забитый какими-то железками и, мешками. К первому чемодану последовал второй и мой вещмешок. — Давай, Митька, ныряй назад. Там у меня, правда, пшеница, ну да ничего — поместишься. Ты худенький. Откармливать тебя надо, — он добродушно усмехнулся в усы и распахнул салон.

В нос ударило запахом бензина, кожи, солнца и пыли. Половину дивана занимал огромный сноп пшеницы, уложенный на расстеленную рогожку. На полу лежал такой же сноп, но немного другого цвета, и колосья были не похожи. Более рыхлые и усатые.

— Видал, — агроном гордо кивнул мне на колосья, — каков урожай уродился. От це рожь, — он указал на пол, — а це пшеничка.

— Знатный, — кивнул я, абсолютно не имея представления так это или нет. Но раз агроном так гордится, то наверняка, как минимум, неплохой

Что это он на суржик перешёл? Вроде только что нормально говорил. Потом я узнал, что здесь все так говорят, на дикой смеси хорошего русского, татарского, легкого суржика и алтайского говорка с его смешными «каво» и «бздунишей». Слишком много разного народа тут перемешалось за последние триста лет.

Здесь соседствовали немного разухабистые гостеприимные татарские деревеньки, аккуратные, чистенькие, прилизанные немецкие поселения, и дремотные, замкнутые, погруженные в себя и свой быт кержацкие[1] села. В конце сороковых появилось много ингушей и чеченцев, высланных с Кавказа. Эти всегда держались на особицу, стараясь не смешиваться с местными. Даже с единоверцами татарами. А после 1954-го, когда Хрущев объявил программу освоения целины, в здешние места хлынул поток украинцев, которых и до того в Сибири и на Алтае было не мало.

Но это я забегаю вперед. А пока мы неторопливо, переваливаясь и подпрыгивая на ухабах, пылили по голой, унылой, как лунный пейзаж степи. Агроном увлеченно расспрашивал Зинаиду о поездке, сочувственно цокал языком, когда она рассказывала, о том, как ухаживала за мной в больнице и бегала по инстанциям с бумажками. И восхищенно мотал головой после рассказа о задержании бандита. Минут через двадцать, миновав небольшой пригорок, мы увидели длинную, явно искусственно засаженную лесополосу, и бескрайние теряющиеся за горизонтом поля.

— Смотри, Митяй, какие поля! — вдруг обернулся ко мне Тихон Лукич, его глаза сверкали гордостью. — Это только одни участок. У нас совхоз один из крупнейших в крае! И лучшие урожаи тоже у нас!

Я изобразил на лице восторг. И промолчал. Ну а что мне говорить? Я тут человек новый. Причем не только в этих местах, но и в этом времени.

— У вас на Смоленщине, поди, таких нет? — не унимался Лукич.

— Нет, — согласился я. — Леса б-больше.

— У нас тоже лесов хватает. Но то на востоке. В Сорокинском, да Тальменском районах, — просветил меня Лукич.

Поселок появился, сразу, как только закончились поля. Сначала из-за колосьев показались пирамиды крыш, а потом и сами дома. Широкая грунтовая укатанная до твёрдости бетона улица, по которой ветер лениво гонял мелкую, как мука, пыль ровной стрелой вела вдоль деревянных, окрашенных чаще в синий или зеленый цвет заборов, за которыми виднелись добротные дома с украшенными ромбиками и квадратами ставнями.

Людей почти не было видно. Только на стадионе у проплывшей за окном новенькой одноэтажной деревянной школы пацаны гоняли мяч, а чуть в стороне от них прыгали в классики девочки. Сразу за школой «Победа» свернула в узкий зеленый проулок и, проехав три ограды, остановилась у выцветшего покосившегося забора, с заросшими бурьяном воротами и узенькой калиткой с прибитым к ней жестяным почтовым ящиком.

— Прибыли, Зинаида Михайловна! — прогудел он, выключая двигатель.

Я выбрался из душного, пропахшего бензином и разогретой кожей сидений салона, разминая затёкшие ноги. На меня тут же обрушился хор кузнечиков, разносящийся в прозрачном, пахнущем навозом и полынью воздухе. Придержав тяжёлую дверцу и, по привычке из прошлой далёкой жизни, подав изумлённой моей галантностью тётке руку, я повернулся к вышедшему из машины вслед за нами агроному.

— Спасибо б-б-большое, Тихон Лукич, — старательно, борясь с проклятой запинкой, выговорил я, глядя ему прямо в глаза. Митькина застенчивость боролась во мне с привычками взрослого мужика. Плюнув на робость, я протянул мужчине руку, и агроном, чуть удивившись, осторожно, но уважительно сжал мою узкую мальчишескую ладонь.

— Спасибо, Тихон Лукич, — вторила мне Зинаида, — выручили нас.

— А чего ж не довезти-то, если по пути? — крякнул Лукич, доставая наши вещи. — Люди мы свои, советские. Обживайся, парень. Выздоравливай, — в его взгляде мелькнуло и тут же пропало суровое сочувствие, — и обращайтесь, если что. Слышь, Зинаида?

— Спасибо, Тихон Лукич, — еще раз поблагодарила тетка.

Я тоже благодарно кивнул.

— Давай, помогу в дом занести? — предложил агроном, видя как я подхватываю чемоданы…

— Н-не надо, — мотнул я головой. Было неудобно напрягать такими мелочами этого хорошего и, наверняка, очень занятого человека. — Сам справлюсь.

— Ну, бывай, Митяй! — он тепло улыбнулся, хлопнул меня по плечу и сел за руль. «Победа», взревев мотором, сдала назад, и выехав на центральную улицу, исчезла из виду.

— Доехали, — с облегчением выдохнула Зинаида и, откинув ржавый крючок, распахнула калитку.

Наконец, можно спокойно оглядеться по сторонам.

В своей прошлой жизни я был городским до мозга костей. Родился в панельной девятиэтажке, вырос среди асфальта, стекла и бетона. Все мои познания о деревне ограничивались просмотром сериала «Участок», который мы как-то смотрели с Ленкой. Реальность, распахнувшаяся передо мной сейчас, не имела с этими картинками ничего общего.

Я медленно обвел взглядом переулок. Одинаковые как близнецы заборы, за которыми белели свежей побелкой дома с такими же одинаковыми голубыми ставнями. Крыши, где-то крытые по-старинке горбылём, где-то шифером, указывали закопчёнными печными трубами в безоблачное небо. Дворы добротные, обжитые поколениями, в каждом баня, сарай, аккуратные рядки грядок и цветы. У каждого сарая высились аккуратные поленницы дров.

Кое-где на улице у самого забора валялись ещё не колотые берёзовые чушки, ожидающие крепкой мужской руки. На штакетнике, будто музейные экспонаты, висели тяжелые, закопчённые до антрацитового блеска чугунки и ухваты.

Самый запущенный, заросший сорняками двор оказался у тетки. Сразу видно — мужчины у родственницы нет.

Забора не видно из-за бурьяна. Покосившийся деревянный туалет с хлопающей от ветра серой дверью. Несколько заросших сорняками грядок, на которых среди густой лебеды угадывались зонтики укропа. Сарай, судя по обвалившейся печурке и сваленным в углу мискам, старому дырявому чайнику и нескольким, помнящим ещё Ермака, котелкам, бывший некогда летней кухней.

— Митя? Ты чего замер? — окликнула меня Зинаида, — Устал? Ничего, сейчас домой зайдём, я тебя молочком холодным напою с хлебушком. Отдохнёшь. Только к тётке Лене сбегаю. У неё самое вкусное молоко. Я всегда беру.

Я перевел взгляд на её сияющее, счастливое лицо, на котором не было и тени той тоски, что раздирала сейчас меня. Для неё это был дом. Родной, любимый. А для меня… Я сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие терпким воздухом с ароматом полыни, дыма и старого куриного помёта. И, медленно выдохнув, не в силах сдержать рвущуюся наружу горькую иронию, тихо, едва слышно, одними губами, чтобы не расстраивать тётку, пробормотал сам себе под нос, охарактеризовав новую для себя реальность:

— Д-д-да уж… Это не Рио-д-д-де-Жанейро…