Глава 6

Домишко у тёти Зины оказался небольшим, но на удивление уютным. Маленькая верандочка, застеклённая мелкими квадратиками, насквозь продувалась сквозняками. Внутри едва помещался узкий стол, накрытый старой клеёнкой — пыльной, выцветшей от времени, с краями, завернувшимися в трубочку.

На столе — старенькая электроплитка с открытой спиралью, пузатый алюминиевый чайник со следами жёсткой накипи у носика, тяжёлая чугунная сковорода, помнившая, наверное, ещё довоенные времена, и небольшая, белая эмалированная кастрюлька с отбитым краем крышки и трогательными голубенькими цветочками на боку. У стола — пара расшатанных деревянных табуреток.

У дальней стены приютилась металлическая койка с тускло сияющими хромом тяжёлыми шариками на окрашенных в унылый больнично-зелёный цвет железных спинках. Под потемневшим от времени деревянным потолком, высохшие до состояния прутьев пучки каких-то лечебных трав, источавших горьковатый аромат. Среди них вольготно разместился огромный мохнатый паук, раскинувший свою геометрически выверенную сеть.

Я осторожно, бочком, прошмыгнул мимо этого восьмилапого квартиранта. Ещё не хватало, чтобы эта мохнатая тварь свалилась мне за шиворот. Паук, впрочем, отнёсся к моему вторжению с полным равнодушием, лишь слегка пробежался к центру, проверяя, не претендую ли я на завернутых в коконы здоровенных мух. Я не претендовал. И хозяин паутины, успокоившись, вернулся на насиженное место.

Маленькие, тёмные, пропахшие мышами сенцы. Прибитая прямо к бревенчатой стене необструганная доска с криво наколоченными длинными гвоздями, с успехом заменявшая вешалку. На ней сиротливо висели выцветший плащ песочного цвета, тёмно-синее демисезонное пальто с торчащим из правого кармана сухим жёлтым пучком пижмы и чёрный, почти новый ватник.

Вдоль стены притулилась сколоченная из толстого горбыля низкая скамья, под которой валялась обувь: две пары калош, кирзовые сапоги, старые, потерявшие форму ботинки со стоптанными задниками. В самом конце этого строя скромно стояли подшитые серые валенки, ожидавшие зимних холодов. И только симпатичные бежевые туфельки на невысоком каблучке пылились, аккуратно поставленные чуть в стороне. Рядом с ними лежала покрытая слоем пыли мышеловка, с высохшим, обкусанным грызунами кусочком древнего, как Вселенная, сыра.

В небольшом тёмном закутке, куда почти не доставал свет из узкого оконца, притаился массивный сундук, обитый потемневшими от времени железными лентами, похоже, попавший сюда прямиком из сказок Роу. Рядом с ним едва приметная в темноте лестница на чердак. Я мысленно сделал зарубку: обязательно заглянуть наверх. В таких вот чердачных недрах порой хранятся настоящие сокровища — старые письма, фотографии, подшивки газет, а то и вовсе что-нибудь неожиданное, вроде спрятанного ещё в Гражданскую оружия или сныканных на чёрный день царских червонцев. Хотя, если честно, вряд ли. Скорее всего, там просто многолетняя пыль, мышиные гнёзда и высохшие трупики ос.

Низкая, обитая потёртым дерматином дверь из сеней вела в небольшую комнату, которую в таких домах принято с гордостью называть залом. Сразу у входа справа кирпичная печка с обвалившейся кое-где штукатуркой и закопчёнными мазками над чугунными дверцами. На крашенном коричневой краской полу длинная полосатая домотканая половица.

Посреди комнаты крепкий обеденный стол, накрытый чистой, но уже не новой скатертью. Две длинные, отполированные до блеска множеством штанов лавки по бокам. Еще одна широкая, заставленная тазиками и ковшиками у печки. Возле стены пристроился небольшой, продавленный посередине диванчик с откидными подлокотниками в виде тугих круглых валиков.

Напротив него допотопного вида, тяжеловесный, помнивший, наверное, ещё благословенно правление императора Александра Третьего, крашенный в несколько слоёв масляной краской синий буфет. За его мутноватыми стёклами тускло поблёскивали гранёные рюмочки и стаканы, выстроенные в идеальном порядке. На притулившемся к буфету комоде белоснежная накрахмаленная салфетка с вывязанными крючком рюшечками, а на ней друг за другом расставлены семь тяжёлых мраморных слоников.

Из зала ещё одна дверь, на этот раз с двумя узкими створками, вела в маленькую спальню. И опять железная койка с панцирной сеткой и неизменными никелированными шариками — сестра-близнец той, что стояла на веранде. Взбитые, уложенные пирамидкой подушки, заботливо накрытые прозрачным куском кружевного тюля. Пёстрое лоскутное одеяло. На пол брошен круглый пёстрый коврик, связанный вручную из обрезков старых тряпичных ленточек.

Похожий на круглый чемоданчик проигрыватель. Письменный стол с «ленинской» зелёной лампой и вазой, в которой торчал усохший до неузнаваемости букетик чего-то. Рядом стопка растрёпанных тетрадей. Всё остальное пространство практически полностью заставлено книжными полками.

Ну, хоть чтивом на ближайшее время я обделён не буду, и то хлеб. Хотя, если присмотреться внимательнее, какое это чтиво? Единственное, что заслуживало внимания, — пластинки и подшивки журналов «Роман-газета». Остальное — знакомые до зубной боли, читанные-перечитанные ещё в той, прошлой жизни классики. Несколько полок специализированной педагогической литературы: Макаренко, Ушинский, какие-то методички, стопки потёртых школьных учебников. Вот они как раз будут весьма кстати.

Лицо чуть не свело судорогой — мне же ещё в школу придётся идти!……!!! В седьмой,… класс!!!……!!! Хорошо, хоть не в первый!

Зинаида перегнулась через стол, ловко откинула шпингалет и распахнула настежь окно. В затхлость застоявшегося без хозяев жилья мощной волной ворвался свежий, терпкий степной воздух. Сквозняк тут же заиграл белыми занавесками с аккуратной ручной вышивкой.

— Митя, — она ласково посмотрела на меня, — ты пока в зале располагайся. Отдыхай. Подушку, — она задумалась и, сорвав с пирамиды накидку, подхватила одну из подушек, — вот, бери. Потом уже придумаем что-нибудь. На диване, поди, неудобно тебе будет. С веранды кровать переставим, — тут же нашла она решение.

— Не надо, — мотнул я головой. — Д-дивана хватит. П-п-потом в-видно будет.

— Хорошо, — мягко улыбнулась она, шагнула ко мне и привычно взлохматила мои и так торчащие в разные стороны космы. — Всё. Располагайся, а я к соседке заскочу. Узнаю, как тут дела без меня шли. Насчёт молочка договорюсь. Да и в магазин сбегаю. Дома шаром покати, ни крошки хлеба нет, — она подхватила с комода какую-то авоську и решительно рванула на выход.

— П-постой. Я с т-тобой.

— Да я сама быстро обернусь. Отдыхай. Умаялся с дороги-то, — попыталась она меня остановить, уже стоя в дверях.

— Нормально, — махнул я рукой, бросив подушку на диван. — Надо с соседями п-познакомиться, д-да вообще, где тут магазин г-глянуть. Мне ж т-теперь туда ходить.

— Ну, пойдём, коль так, — и снова женская, пахнущая мылом рука оказалась у меня в волосах. Да что ж ты творишь-то⁈ Я же так облысею нафиг! — Мужичок ты мой…

Оточки! А что это за неожиданная глубокая грусть в голосе? Похоже, достало тебя, Зинаида, одиночество. Только вот решительно непонятно мне, почему так сложилось? Женщина видная, красивая, образованная. Хозяйка, правда… Ну так, а для кого особо стараться, если одна живёшь? Ладно, разберёмся с этим вопросом.

И мужчину тебе найдём. Обязательно найдём! Нормального, надёжного! Абы каких нам тут даром не надо. Мне в этом доме ещё целую пятилетку жить. Пока в армию не заберут или не поступлю куда-нибудь. Над этим, кстати, тоже уже сейчас крепко думать надо, время летит быстро.

— Минуту, — остановил я тётку и бросился к покосившемуся скворечнику, пробивая себе путь сквозь разросшуюся полынь и поднимая клубы пыльцы. Золотистая взвесь повисла в воздухе, защекотав ноздри.

— Будь здоров! — весело отозвалась от калитки Зинаида.

— Ага, спасиб! — будешь тут здоровым. Как бы аллергию себе не заработать в таких зарослях. Был у меня в прошлой жизни одноклассник Витька. Каждое лето, на цветение тополей и потом полыни, ходил с красной опухшей мордой, слезящимися глазами и соплями по колено. Почитай с июня и по конец сентября. И никакие уколы не помогали.

Дёрнул на себя покосившуюся дверь. Нижняя петля тут же вывалилась, вырвав вместе с загнутыми гвоздями изрядный кусок сгнившего дерева. В нос шибануло такими миазмами, что впору было давать команду: «Газы!» — и натягивать резиновый намордник. Доски под ногами угрожающе заиграли. Мамочка моя — женщина! Да тут каждый поход по естественной надобности сопряжён с риском для жизни!

Завтра же поставлю новый туалет! На пупе извернусь, а сделаю! Доски бы только найти. Вроде видел на крыше сарая что-то похожее. Если не хватит — вон, Лукич помощь предлагал. К нему обращусь. Подскажет, поди, где тут одинокой училке можно стройматериал раздобыть. Деньги от продажи дома остались. Нечего их на книжке хранить, как она собирается. На свадьбу мне, типа. Тут до свадьбы еще дожить надо, не утопнув в нужнике.

Ополоснул руки из прибитого рядышком к стойке забора оловянного рукомойника. Мыла не было. Вернее, когда-то оно было. Вон даже мыльница есть. Да только дожди и солнце превратили его в непонятную бесформенную крошащуюся массу.

Пастораль, ёшкин-матрёшкин! Суровый крестьянский быт.

— Готов!

И опять тёткина ладонь у меня в вихрах. Ох, утону я в этом нерастраченном материнстве.

Наш переулок, оказывается, имел название. Улица Казахстанская. О, как! С него мы вышли на центральную улицу, носящую гордое имя, ну кто бы мог подумать, Ленина! Школа осталась слева, а мы с Зинаидой свернули направо. Я на мгновение замедлил шаг, разглядывая школу — одноэтажное здание с высокими окнами выделялось желтизной свежего дерева.

Улица казалась вымершей. Все на работе. Только на поляне за школой все так же гоняли мяч пацаны и скакали девчонки. Зато у магазина оказалось довольно людно.

— Здравствуйте, — вежливо и чинно раскланялась тётка с местными колоритными дедами и бабками, с энтузиазмом обсуждавшими местные и мировые новости. Эта почтенная публика плотно расположилась на прогретой солнцем завалинке у длинного деревянного барака с двумя входами, к каждому из которых вело высокое крылечко. Над одной дверью висела выцветшая вывеска «Продукты», над второй красовалась более длинная надпись «Промтовары. Кулундинское райпо».

— Здравствуй, здравствуй, Зинаида Михайловна, — громко, с хрипотцой отозвался один из дедов, восседавший в центре композиции. В его беззубых дёснах гуляла замусоленная вонючая папироса, а на затылке блином сидела замызганная, потерявшая первоначальный цвет кепка-восьмиклинка. Ему тут же нестройно, но радостно вторил остальной старческий хор. — Привезла, значит, племяша-то?

— Привезла, Анатолий Палыч. Вот — Дмитрий, — она официально представила меня общественности, легонько подтолкнув в спину к старикам, которые тут же принялись разглядывать мою скромную персону с таким жадным интересом, словно я был диковинной мартышкой в зоопарке.

Зинаида быстрой, заученной скороговоркой перечислила мне по именам и отчествам всех собравшихся здесь пенсионеров и пенсионерок. Естественно, с первого раза я не запомнил ни одного лица и ни одного имени.

— Здрасьте, — хмуро буркнул я, невольно смущаясь и ёжась под этими пристальными, рентгеновскими взглядами представителей местных средств массовой информации. Потому как я был более чем уверен: стоит только нам с тёткой скрыться с глаз, как наши кости будут немедленно и тщательно препарированы, перемыты, а далеко идущие выводы разнесены по всей округе в течение ближайшего часа.

Да уж. От людей на деревне не спрятаться… Куда мы с тобой попали, Митяй⁈ Хотя, с другой стороны, тебе-то что переживать? Тебе к такому не привыкать. Твоя родная Колодня не намного больше этой дыры будет.

— Митяй, значица, — хитро прищурившись и выпустив облачко дыма, оглядел меня с ног до головы местный авторитет на завалинке. — Добре. А я вот Анатолий Палыч. Но ты меня запросто дед Толя зови. И в гости давай заходи, не стесняйся. Мой дом вона, гляди, — он ткнул кривым, узловатым, артритным пальцем в стоявший неподалёку добротный, крепкий дом с роскошным цветником за аккуратным, свежевыкрашенным штакетником.

И нахрена, спрашивается, я ему сдался? Может, извращенец какой старый? Но дед тут же одним махом развеял мои мрачные подозрения, вынесенные из мутного будущего, чётко и ясно обозначив ответ на мой не заданный вопрос.

— Расскажешь нам с бабкой, как на Смоленщине люди живут нонича.

Да у него же банальный информационный голод! По радио тут с утра до ночи трындят в основном одно да потому, в этом я ещё лёжа в больнице успел убедиться. Удои, надои, гектары, пуды, съезды и пленумы… Телевидения здесь ещё в помине нет. И не очень-то скоро появится. Нормальное, по крайней мере. Да оно и в моём-то родном детстве, если честно, так себе было — два с половиной канала, где смотреть нечего. «В гостях у сказки» — событие общесоюзного масштаба.

— Спасибо, д-дед Т-толь. Зайду как-нибудь.

Именно в этот самый момент тихую сельскую идиллию разорвал грохот. В недрах продуктового магазина что-то тяжело с шумом рухнуло, зазвенело стекло, и следом раздался истошный, визгливый бабий крик:

— Светка, сучка ты драная! Я тебе, тварина, сколько раз человеческим языком говорила, Лёньке моёму водку больше не продавать!

— Чё эт не продавать⁈ — тут же в ответ раздался густой, басовитый, насквозь прокуренный, но, несомненно, женский голос, полный возмущения. — Тут государственный магазин, не частная лавка! Буду я ещё ваших алкоголиков сортировать — кому давать, кому не давать! Сами за своими мужиками следите, чтоб не жрали, как свиньи!

— Да я тебя сейчас! — в магазине снова послышался глухой грохот, отборный женский мат и яростная, сопровождающаяся тяжёлым сопением возня.

— Ишь ты, разошлась Бурасиха-та, — сокрушённо, но с явным удовольствием покачала головой одна из бабок на завалинке — маленькая, сморщенная, как печёное яблоко, но с живыми, горящими беззаветным бабьим счастьем от происходящего на её глазах скандала глазами.

— Разойдёсся тут, — охотно подхватила сплетню её соседка-товарка, такая же сморщенная, сухонькая, с надвинутым по самые выцветшие брови голубым, в мелкий белый цветочек, ситцевым платком. — Лёнька-та её вчера опять до чертиков допился. С топором по всему двору гонялся. Чутка её не пришиб.

— Неушта⁈ — шамкнула ввалившимся беззубым ртом третья слушательница.

— Агась. Хорошо Митька Ярыгин как раз мимо проходил. Он же в войну-та в разведке служил. Скрутил Лёньку-та, топор отобрал. Теперь Лёнька дома лежит, стонет побитой весь. Кричит, что зарежет, мол, Митьку-та вместе с Танькой, как подымется.

— Ой, бабоньки, страсти-то какие! А что Митька-та с Танькой — того? — спросила необъятных размеров бабища и замерла в предвкушении скандального ответа.

— Да каво там! Кому она сдалась — гляста сушёна⁈ Ни рожи, ни кожи!

В этот момент с грохотом выстрела распахнулась дверь магазина, и на улицу выскочила высоченная и худая, как макаронина, тётка лет сорока с вытянутым лошадиным лицом и белым от бешенства правым глазом. Под левым, превратившимся в узкую, заплывшую кровью щёлочку, переливался всеми цветами радуги огроменный фингал. Не свежий. Вчерашний или позавчерашний. Из-под сбившегося набок платка торчали растрёпанные космы цвета тёмной меди. Платье спереди было порвано и демонстрировало миру солидную часть вытянутой, висящей, как спаниелье ухо, груди.

Тётка остановилась на крыльце, тяжело дыша, грязно, визгливо, с надрывом выругалась, непостижимым образом умудрившись виртуозно вставить в сложнейшую матерную заковыристую конструкцию вполне осмысленный посыл: «Да я на тебя в сельсовет жаловаться пойду!» — после чего резко развернулась и широким, мужским, размашистым шагом рванула вдоль по пыльной улице. При этом она не обращала ни малейшего внимания на болтавшуюся в вырезе порванного платья, как красный флаг на ветру, грудь.

— Да хоть в крайком! — раздался у меня над головой ехидный, переполненный абсолютной самоуверенностью басок. На высокое крылечко величественно выплыл настоящий дредноут в юбке с высоченной, сложно накрученной лакированной башней на голове. Два главных калибра угрожающего пятого размера, плотно обтянутые тканью, были грозно наведены на распростёртое под ними притихшее село.

Продавщица, наряженная в немыслимо цветастое цыганское платье, поверх которого был накинут белый, не первой свежести халат, с видом неоспоримой победительницы посмотрела вслед стремительно удалявшейся противнице. Удовлетворённо хмыкнув, она перевела властный взгляд на нас. И тут же её крупное, раскрашенное, как у индейца, вышедшего на тропу войны, лицо, словно по волшебству, осветилось сладковато-приторной улыбкой:

— Ой, Зинаида Михайловна, — её низкий, грудной голос вдруг стал таким густым и сладким, что его впору было мазать на краюху хлеба вместо мёда, — вернулись уже? Ко мне за покупочками, да? Проходите, проходите скорей. А то, небось, напугала Вас Танька-та ненормальная? Дура она и есть дура, что с неё взять!

— Ну, мы, пожалуй, пойдём, — с извиняющейся, интеллигентной улыбкой заторопилась Зинаида, обращаясь к местному бомонду на завалинке, — С дороги мы. Устали очень.

— Конечно-конечно, Зинаида Михайловна, ступайте, — дружно загалдели старики, милостиво отпуская нас по нашим мелким, никому не интересным после такого захватывающего скандала делам.

— Вы обязательно заходите ко мне, Зинаида Михайловна, — звонко пригласила нас вдогон одна из бабок или, может быть, тёток, так сразу и не разберёшь. Есть такая особая порода женщин — совершенно без возраста. Вечные, неутомимые пионерки, постоянно куда-то несущиеся, громко разговаривающие и распыляющие вокруг себя флюиды радости и легкомыслия. — На прошлой неделе дед мой мёд качал. Я Вам баночку-то уже налила.

— Спасибо большое, Матрона Ильинична, обязательно завтра вечером, после работы заскочу, — кивнула Зинаида.

Она, по-моему, и сама была рада быстрее сбежать от разыгравшегося у нас на глазах скандала и любопытствующих дедов и бабок. Потому как, закупившись хлебом, консервами и пшёнкой, отвешенной Светланой в свёрнутый из коричневой плотной бумаги кулёк, мы стремительно ретировались с местной Агоры.

А вот познакомиться с соседкой тётей Леной у меня так и не получилось. Дома её не было. Зато дома был Вовка — здоровенный лохматый цепной кобель, облаявший нас, брызжа слюной из чёрной пасти и едва не выворотивший калитку в непреодолимом желании вырвать из незваных гостей кусочек вкусного свежего нежного мясца.

Пока шастали по деревне, я частенько ловил на себе изучающие, любопытные взгляды детворы и редких прохожих постарше, неизменно вежливо здоровавшихся с Зинаидой. Чувствую, если не сегодня, то завтра потянутся к нам делегации любопытствующих. Тёткины гости меня волнуют мало. А вот мои (Митяя) ровесники…

Ёкарный бабай! И за что мне всё это⁈ Детские разборки, интриги, скандалы, дуэли на заднем дворе школы, надвигающийся с неотвратимостью мировой революции пубертат… Одно утешает — Серёга Пахоменко постепенно сливается с сознанием Митьки Жукова. И что из этого выйдет, как мне кажется, неизвестно даже тому, кто затеял этот дурацкий эксперимент. Ведь должен же быть кто-то виноватый? Не хочу даже допускать мысли, что я — ошибка мироздания, сбой, мать её, системы.

Наконец этот бесконечный, похожий на поездку к бабушке в деревню день закончился. Согрели с Зинаидой воды. Ополоснулись в летней кухне. Только баловство это. Баню надо строить. Обживусь — поставлю. Дело нехитрое. Главное — материал раздобыть.

Поужинали пшёнкой с тушёнкой, приготовленной на скорую руку Зинаидой, и завалились спать. Что мне нравится в этом молодом и беззаботном теле — ни тени бессонницы. Только лёг, только подумал о судьбе СССР и себя в нём — глядь, уже утро.

Бодрая и весёлая Зинаида, сбросив на кровать алюминиевые бигуди с петлёй из бельевой резинки и наскоро похватав вчерашней пшёнки, умчалась в свою любимую школу. А я, наконец, остался полностью предоставлен сам себе. Пожалуй, впервые с тех пор, как попал в это время.