Глава 26

Марк

Сейчас, стоя перед Настей, мне главное – не накосячить и не сказать чего-то лишнего или неправильного.

А я могу. Потому что единственное желание – это схватить её в охапку и зацеловать до потери сознания. Своего.

Кажется, что мы вечность уже не были наедине. Самое последнее мое желание – это объясняться, но я прекрасно понимаю, что без этого разговора нам не сдвинуться с той точки, на которой мы тормознули в прошлый раз.

Шагаю за Настей в зону света, хотя старался стоять в тени.

– Это кто тебя так отделал? – Настеныш округляет глаза, всматриваясь в мое лицо.

Точнее, в фингалы.

– Догадайся с одного раза, – усаживаюсь на кровать.

Настя продолжает стоять, и мое лицо оказывается на уровне её груди.

Притягиваю девушку к себе. Она слегка упирается, но делает шаг ко мне. Неуверенный. И это задевает.

– Насть, – поднимаю голову, она проводит большим пальцем под правым глазом и отдергивает руку, когда морщусь, – не, не убирай.

– Стас-гад, но ты заслужил, – бормочет и исполняет просьбу.

Прикрываю глаза. Приятно до одурения ощущать её руку на лице. Пульсация в переносице притупляется.

– Ты слишком жестока ко мне, сладкая, – сцепляю руки на её талии и упираюсь лбом в мягкий плед.

Она все ещё пытается в него кутаться, хоть он постоянно сползает с плеч.

– Не надо делать вид, что все в норме, Марк. Ни фига не в норме.

Угукаю.

– Я знаю, телефон мой возьми.

Настя фыркает, но тянется к тумбочке.

– Пароль три-пять-ноль-ноль.

Не хочу двигаться. После хорошего удара Стаса голова временами побаливает, и сейчас начинается очередной приступ.

– И зачем он мне?

– Открывай, все сама поймешь.

Недовольный вздох, и я слышу, как она стучит ногтями по экрану. Замирает.

– Видео видишь? – продолжаю липнуть к её телу лбом, мне хорошо, остальное неважно.

– Вижу.

– Смотри.

В комнате воцаряется тишина. А потом слышу наш с Мартой разговор в тот самый вечер.

– И там ещё на главном экране запись. Её тоже слушай.

Она выполняет мою просьбу. Прокашливается.

– Оленин, а ты все разговоры записываешь и встречи в машине? – голос пропитан подозрительностью.

Фыркаю.

– Все, – Настя ойкает, – один раз нарвался на недобросовестного заказчика, не оплатил ни черта, хотя я на него полторы недели убил. И вот теперь приходится все записывать, на случай очередного кидалова. А тут, видишь, пригодилось. А регистратор у меня в обе стороны записывает изначально.

– Это ничего не меняет, Оленин, – эти слова хлещут как плеть.

Меня обдает жаром. Настя уже собирается отдалиться, но у меня в голове щелкает какой-то тумблер.

Дергаю её на себя и опрокидываю на кровать.

Оказываюсь напротив её удивленных глаз. Опираюсь на руки, чтобы не задавить своей тушей.

– Оленин, – возмущенно пищит, упираясь ладошками в грудь.

– Слушаю тебя.

Настя недовольно пыхтит в тщетных попытках скинуть меня с себя. Возмущенно что-то бормочет и извивается.

– Ты обнаглел, отпусти меня.

Глотает ртом воздух.

– Не отпущу. Теперь уже не отпущу, сладкая.

Рычит, продолжая бесполезное сопротивление.

– Послушай меня, – придавливаю её чуть сильнее к кровати и ловлю злой взгляд, – насчет Рима…

Как бы сложно ни было признавать свою неправоту – это придется сделать ради нас. Не представляю своего будущего без этой девушки.

Да мне и не нужно без этой девушки.

– Я был неправ, когда высказался против твоих репетиций. Ты вправе репетировать, когда тебе нужно и где нужно. За это я прошу у тебя прощения и надеюсь, что ты сможешь понять.

Опускает глаза и тяжело вздыхает.

– Я только учусь быть нормальным парнем, у которого серьезные и долгоиграющие отношения. У меня их не было. Ни с кем. Вообще. Никогда. Я тебя ждал.

Резко поднимает взгляд и прищуривается.

– Вот врешь же, Оленин.

Мотаю головой.

– Я тебе не врал никогда. Недоговаривал, да. Но не врал, Настен. Я за эти четыре дня думал кокнусь башкой.

Выгибает бровь.

– Насть, мне, кроме тебя, никто не нужен. И если ты меня сейчас пошлешь, то я буду, как верный пес, ночевать у тебя под дверью в качестве коврика.

Моя девочка все ещё недовольно сопит и хмурится, но хотя бы перестает вырываться и лягаться ногами.

Это вселяет надежду.

– Оленин, ты оборзе…

Прибегаю к последнему аргументу и затыкаю рот, как умею, и как приятнее всего. Своим ртом.

Настя возмущенно пищит, пару раз ударяя по спине. Но сопротивление быстро тает, и она начинает отвечать. А у меня в груди вулкан рвется.

Простила?

Настя

Ненавижу!

Как же я ненавижу эту неспособность сдерживаться, когда Оленин рядом. Слабость… Ну какого черта я так легко сдалась на его милость?

– Проснулась? – распахиваю глаза от хрипловатого голоса Оленина над ухом. – Доброе утро.

Закутываюсь плотнее в одеяло. Как будто это меня спасет от его взора. Бросаю взгляд в окно и морщусь, когда понимаю, что уже позднее утро.

– Доброе ли, – недовольно бормочу, собираясь встать и свалить от этого гада.

Оленин выгибает бровь. Следит за моими телодвижениями. С неодобрением. И эти его синяки под глазами добавляют ему серьезности и жестокости.

– Куда собралась? – его голос заставляет меня врасти в пол.

Делаю глубокий вдох, стараясь взять себя в руки и не растерять остатки достоинства. Облизываю губы, прежде чем повернуться к нему лицом.

– Домой.

Оленин прищуривается, шагая ко мне.

– Зачем это?

Удивленно хлопаю глазами. Открываю рот, ненадолго подвисая.

– Чтобы заняться своими делами.

Марк хмурится. Берет меня за руку. А я стараюсь не дергаться сильно. Все тело ломит от прошедшей ночи. И стоит только о ней подумать, как щеки вспыхивают.

– Насть, послушай…

Выдергиваю руки из хватки и отступаю.

– Нет, это ты послушай, Оленин. То, что произошло вот ночью, – обвожу пальцем кровать, – ничего не меняет между нами.

– Это меняет все, Насть.

Закатываю глаза.

Непрошибаемый.

И Оленин пользуется моей заминкой, хватает под коленки и закидывает на плечо.

– Эй, – дергаюсь, но я сама себя загнала в ловушку, потому что продолжаю быть закутанной в плед, и это мешает мне двигаться, – поставь, где взял.

– Ща поставлю, не дрыгайся, а то вдвоем загремим, у меня тут скользковатый пол.

– Это твой дом?

Почему-то эта мысль поражает меня только сейчас.

– Ну а чей? Думаешь, я настолько отбитый, что притащу тебя в чужой дом?

– От тебя можно ожидать что угодно!

Марк хмыкает и усаживает меня на стул. Открываю рот при виде роскошно накрытого стола. Фрукты, сладости и парящий кофе, от которого исходит божественный запах. Делаю глубокий вдох, наслаждаясь горьковатыми нотками.

На колени падает охапка цветов, а Марк усаживается напротив на корточки.

– Насть, прости меня, – смотрит снизу, и на его лице столько вины, что сердце невольно замирает, – я идиот и был неправ. Я понимаю, как важны для тебя конкурс и победа в нем. Прости.

Черт. Как же сложно держать хорошую мину при том, что сердце уже рвется навстречу к этому парню и готово простить все на свете.

Опускаю глаза на букет и закусываю губу, чтобы не разреветься. Все вот это так трогательно.

Но где гарантии, что тот скандал не повторится, когда пройдет время?

– Марк…

Сглатываю комок в горле. Нужно как-то собраться с силами и объяснить, почему я не готова вот так просто забыть и кинуться снова ему на шею.

– Насть, я понял свой косяк. Что мне сделать, чтобы ты дала нам шанс?

– Как можно давать шанс отношениям, в которых нет элементарного доверия друг к другу?

Марк выдыхает с шумом и пружинистым движением встает в полный рост. Зарывается рукой в волосы и вздыхает.

А я даю слабину. Глазами путешествую по его подтянутому телу, и он ловит этот мой взгляд.

– То есть ты готова сейчас все разорвать и идти дальше без меня?

Это удар под дых, который на мгновение ослепляет и лишает способности дышать.

– Ответь. Вот так просто перечеркнуть все из-за какого-то рыжего?

Упоминание Рима действует получше ледяного душа. Вскакиваю на ноги и тыкаю в Оленина пальцем.

– При чем тут Рим? Ты не понимаешь, из-за чего все это произошло? – стучу по виску. – Не врубаешься, да?

– Я как раз врубаюсь. Это ты недопонимаешь ни черта! – взрывается Марк и откидывает голову.

Делает глубокий вздох.

– Для меня твоя безопасность на первом месте. Я сам готов подставить свою шею, но чтобы ты была цела, – сверкает глазами, сжимает кулаки, – а тогда ты была в опасности! Как ты этого не поймешь, Насть? Опасность – это такая тварь, которой плевать, кого сметать на своем пути…

Тяжело дышит, а я пытаюсь справиться с беспорядочно скачущим в груди сердцем. В ушах шум, сквозь который с трудом прорываются его слова.

– Мне плевать на Рима. Да пусть его бы там раскатали, я бы слова не сказал. Он пацан, в конце концов, который в состоянии за себя постоять. Но ты…

– Что я? – севшим голосом уточняю.

– Когда дело дошло до твоей сохранности, у меня сорвало крышу и я сказал то, что говорить был не вправе.

– Но сказал…

Кивает.

– Сказал. Я сейчас и не пытаюсь снять с себя вину, я пытаюсь объяснить тебе, почему это произошло…

– И где же гарантия, что этого больше не случится? – складываю руки на груди.

Психую, потому что долбаный плед мешает мне шевелиться. Но и скинуть я его не могу, потому что под ним нет ничего.

Марк хватает коробочку с кухонного гарнитура и протягивает мне.

– Кажется, все началось с внезапно отключившегося телефона. Если бы не он, ты бы позвонила и все мне рассказала. Это новый, и пауэрбанк, чтобы не сел внезапно, – вторую коробочку также протягивают мне. – Насть, не ломай нас…

Этот его взгляд, полный мольбы и сожаления. Который дополняется синяками и лишает меня воли. Плотина сопротивления разбивается о его глаза.

К горлу подступают слезы. Не могу я прекратить «нас». Потому что сама понимаю, что без Оленина загнусь.

– И что с тобой делать, если такое повторится? – сдаюсь под натиском чувств.

И кажется, до меня долетает выдох Марка, а в следующий вдох я уже оказываюсь плотно прижатой к его груди.

– Не повторится. Ну, не исключаю, конечно, что мы можем с тобой ссориться, но я буду держать себя в руках. Прости.

Зажмуриваюсь. Уже понимаю, что не смогу я сказать, что между нами все кончено.

Потому что все только начинается и я слишком долго ждала вот такого Оленина. Который вот так на меня смотрит и ловит каждый мой взгляд.

Я ж не дурочка от такого отказываться.

– Оленин, блин…

– Я тебя люблю, кажется, ещё даже сильнее.

Возмущенно луплю его по руке и получаю смешок в ответ и объятие до хруста в ребрах.