Глава 24

Эстон

Я стою посреди улицы напротив своего дома. Там внутри горит свеча, теплятся угли в камине, их блики ложатся на окна, манят меня войти внутрь, притягивают словно глупого мотылька. И я никак, никакими силами не могу отделаться от соблазна, но все же не рискую войти. Кажется, стоит коснуться двери, и все наваждение мигом исчезнет, а сам я погибну. Нет, тело мое останется живо, а вот сердце осыплется пеплом. Я слишком боюсь вновь разочароваться.

Так и стою, замерев посреди этой улочки, наслаждаюсь своей заветной мечтой, гляжу на нее со стороны точно ребенок с коробкой в руках, на боку которой нарисована соблазнительная игрушка... А внутри только пазл. Разорвешь упаковку, и он рассыплется на тысячи никчемных частей, ни собрать, ни исправить, ни насладиться им малышу. Вот и я боюсь тронуть красивую картинку сбывшейся своей надежды. Мимо проходят люди, снуют экипажи, грубые гномы торопятся в кабак. Мне наплевать на них всех.

Мой мир сузился до моего нового дома, моей, именно моей личной мечты. Все, что я делал в жизни до этого, делалось вопреки, чтобы доказать матери, братьям, сестре, да пусть и самой Бездне, на что я способен. Ни богатство, ни статус, ни уважение не принесли мне особого удовольствия, да они и не были моей целью. Только лишь способом заслужить похвалу мамы. Это так странно. Ведь я до последнего был уверен, что ей на меня наплевать. Я так думал, пока моя мать не набросилась с горящим пульсаром на Дину, рискнула всем, лишь бы оградить меня от смерти. Кажется, этот ее поступок разорвал ледяную корку на моем сердце, сорвал многолетнюю броню.

И напрасно. Если б не это, сейчас мне было бы легче. Я не решаюсь войти. Часы на городской башне отбили вечернее время, стрелка принялась считать мгновения нового дня. И только моя жена все так же хлопочет перед камином. То подбрасывает дрова, то проверяет, надёжно ли подвешено мясо в трубе. Оно коптится прямо здесь, над углями. И мне даже чудится его запах.

Я перебрал в уме сотни вариантов, тысячи фраз, бессчётное количество слов. Я, удачливый бизнесмен, не могу найти способа оправдаться перед женой. Все слова кажутся глупыми, ненадежными, я никак не могу подобрать нужных, тех, что откроют сердце Милли для меня вновь.

Дочь вурдалака чудо как хороша, ее рыжие пряди, выпавшие из-под покрова чепца, ее скромное платье, пышная фигурка, перетянутая оборкой передника, эти ловкие мягкие руки. Я почти чувствую идущий от них соблазнительный запах. Нет, не духов. Домашней печи, сдобы, копчений. Если бы мне знать, что все это готовится для меня, тогда бы, наверное, я был счастлив. Этот хлеб на каменной доске, которая стоит над углями, эта грудинка в дымовой трубе, зелень и овощи, лежащие на столе в небогатой посуде. Я искушен блюдами лучших поваров, лучших заведений, всевозможной кухней. Но сейчас, кажется, готов расплакаться над коркой бесхитростного домашнего хлеба.

Если б только я мог поверить, что Милли меня простит за тот великий позор, за то унижение, которые она пережила по моей и только моей вине.

В Бездне за меньшую ошибку меня бы стёрли в порошок живым. Ни одна женщина не способна простить предательства. Даже женщины Земли его никогда не прощают, лишь только делают вид, выжидают удобную минуту, чтобы нанести сокрушительный удар изменщику. Я не видел святых, которые бы навсегда смогли стереть в своем сердце отпечаток той боли, что приносит измена.

Да только я не передавал Милли. Я честно женился на ней. Честно дал деньги на дом, чтобы здесь обосноваться с семьёй. Вот только эльтем Диинаэ… с ей у нас просто сделка. Но разве объяснишь такое жене? Никаких слов во всем мире на это не хватит.

Фонарщик зажёг огни, в их сиянии закружилась туманная мокрая дымка, рассыпалась блёстками, напоминая о волшебстве. Милли выглянула в окно, сейчас она меня увидит. Захотелось броситься вон, да ноги мои приросли к мостовой. Я вспомнил вдруг, как был счастлив вчера, когда нес ее на руках в наш дом сквозь эти ворота, к этой двери. В голове что-то ухнуло, и дыхание будто остановилось. Я бы хотел уйти, нет, не так – убежать, скрыться, раствориться в опустившейся ночи. Но даже пошевелиться не могу.

Милли закрыла лицо рукавом, она даже видеть меня не в силах. Изменщик, предатель, ничтожество. Я – никто и жив только благодаря милосердию Диинаэ. Вот-вот на моем горле сомкнутся клыки вурдалака, и все прекратится, останется лишь сожаление. Нет, смерти я себе не хочу. Я просто не в силах спасти себя самого.

Милли бросилась к двери. Вот и рассыпалась моя мечта. Теперь я даже сквозь окно не смогу ее видеть, любить издалека. Через мгновение дверь на улицу распахнулась.

Простое платье, чепец, домашние туфли, передник обсыпан мукой, в руке разделочная доска, с ней она и была там, за окном.

Прекрасная жена моя. Нет ни одной модели, которая была бы краше ее. Как бы я хотел запомнить ее такой навсегда, чтобы каждый день лелеять это мгновение.

- Ты? - прозвучало как приговор. Я не могу найти слов извинений, все они приросли к языку.

- Я пришел прости...просить...простить...

Бросилась вниз по ступеням крыльца, лишь бы не упала, не поскользнулась, только застучали каблучки ее туфель. Я зажмурился, ожидая удара этой самой деревянной доской по голове.

Бросилась, подпрыгнула, повисла на моей шее. Я подхватил, обнял, зарылся носом в чепец, он тотчас слетел, освобождая рыжие кудри. Они всюду, лезут в нос, щекочут лицо. И внезапно я ощутил на губах вкус сладкого поцелуя, безмерно осторожного и оттого особенно прекрасного. Я затаил дыхание, лишь бы не спугнуть свою жену, своего трепетного оленёнка, чуть приоткрыл губы навстречу, коснулся рукой ее волос. Улица закружилась в ярком свете мерцающих фонарей. Я боюсь двинуться с места, сильнее прижать ее к себе. Никаких сил нет терпеть, вот так стоять, мечтая о большем.

Крохотные теплые пальчики, ухватили меня за ладонь, потянули в сторону рая. Мы бежим, она чуть впереди, я следом за ней. Крыльцо, я на нем поскользнулся, едва не упал, но не выпустил ее руку. Узкий дверной проем, слишком узкий, чтобы пропустить нас двоих вместе.

И вновь объятия, поцелуи, любовь, страсть, нега – все сплелось воедино. Мягкие ладошки жены скользят по моей груди, по тонкой рубашке. Я боюсь пошевелиться, спугнуть ее так, как вчера, но как же хочется вновь ощутить сладость от прикосновений к этим пышным бёдрам, к талии. Ни одной женщины во всех мирах я так не желал.

Коридор, комнаты, мебель, я запнулся о ножку комода, Милли увлекла меня в глубину дома. Крохотная спальня, расстеленная постель. Я боюсь надеяться, не могу видеть обещание блаженства. Стою, замерев, словно хищник в засаде, который осознал, что и добыча его заметила. Только бы не спугнуть эту дикую лань!

Милли, путаясь в застежках рубашки, меня раздевает будто манекен или куклу. Какой идиот нашил столько пуговиц на этой рубашке?! Вот она коснулась пряжки ремня и тут же отдернула пальцы в испуге. Мне кажется, я сейчас тут и издохну от несбыточного желания! Сердце набатом грохочет в груди. И только боги ведают, каких сил мне стоит сдержаться. Я слишком хорошо помню регулы, правила, вбитые в мою голову ещё в юности, в Бездне, слишком ярко светятся воспоминания о прошедшем дне, о моей ошибке.

Милли резко повернулась спиной. Я ошибся? Спугнул? Что не так?!

- Расстегни мое платье, самой будет долго.

- Мне можно касаться тебя? - мой голос дрожит не то от желания, не то страха.

- Да, мы же муж и жена, правда?

- Ага.

Крючки и застёжки – особый вид пытки. Бант передника я растянул зубами, вдыхая сквозь ткань запах ее желанного тела.

Нижнее платье! Застенчивое кружево панталон! Кто придумал столько покровов для сокровенного чуда?

- Можно?

Робкое «да» мне в ответ. Разворачиваю жену из тонкой ткани словно подарок, любуюсь. Все, рухнула грань, дольше с собой справиться я просто не в силах. Поцелуй, ласка, любовная игра становится все напористый, все смелее. Милли поддается ей, отвечает чуть неумело, но нет ничего слаще этой ласки жены. Моей собственной жены, настоящей, той, что подарит мне все, о чем я мечтал – тепло, уют, детей, наполнит меня истинным счастьем, которого я ещё не познал ни с одной женщиной.

Хруст накрахмаленных простыней, лёгкое напряжение, почти отказ, мои прикосновения становятся все напористый и смелей, она поддается, уступает, открывается навстречу. И я овладел всем, о чем только мечтал. Только бы совладать с собой, не ранить, не сделать ей больно. Ответная леска, тихий вскрик, мы сплелись в своем упоительном счастье. Я владею ее удовольствием, наслаждаюсь им, хочу растянуть эти мгновения, превратить в вечность. И вечность рассыпается блаженством.

Я откинулся на белоснежную простынь, Милли устроилась у меня на груди. Ее алебастровая рука сияет на моей смуглой коже.

- Ты вправду дроу?

- Я рожден в Бездне. Мои мать и отец дроу.

- Наши дети будут полукровками?

- Нет, дроу. Но не сразу примут свой истинный облик.

- Угум.

Жена замолчала, я заслышал ее сопение, тихое и блаженное. И нет никаких сил выбраться из объятий ее рук, снять со своей груди маленькую ладошку, отвести в сторону ее голову.

Но, черт побери! Пирог, мой пирог в очаге, он же сгорит вот-вот! Да и мясо наверняка уже закоптилось.

"Муж должен быть бережлив, заботиться о жене и о доме, помнить об удовольствиях супруги"- так гласит одно из правил Бездны.

У моей жены нет и не будет гарема. Выходит, когда я забочусь о себе, я забочусь и о ее удовольствии. Голодный мужчина мало на что полезное способен для семьи. Как же я голоден! День в темнице! Полночи под окнами. Очаг, я уже иду к тебе наверстывать упущенное!

Я тихонько выскользнул из постели, поискал взглядом халат, не нашел его... Да и черт с ним! Это мой дом, сюда точно никто не войдёт. Можно не одеваться. А свечу, я попросту затушу, чтоб меня не увидели с улицы случайные прохожие. Дроу отлично видят в темноте.

Я с некоторым трудом нашел кухню. Как много каморок и кладовых, оказывается, есть в моем доме! Я прокрался к свече, задул ее, выглянул на улицу. Нет там никого, все уже разошлись по своим домам, точно так же, как я. В этом мире живут, наверное, самые счастливые семьи.

Я сладко потянулся, прошел к очагу. В каменной чаше всё ещё горят алые угли, хлеб на доске совсем подрумянился, да и от мяса идёт такой запах, что рот мгновенно наполняет слюна. А самое главное, жена приготовила это все своими руками специально для меня. Теперь-то я в этом уверен.

Я сунул руку в трубу, чуть обжёгся, пока нашел тот крюк, к которому прицеплена веревка. Оп! Снял! Ничего, ожоги быстро затянутся, зато какое дивное мясо закручено в сетку. Подкопченное, дымное и жутко горячее, кипящий сок брызнул на мои пальцы. Не страшно!

Я едва утерпел, не вгрызся зубами в золотистую корочку прямо сквозь сетку. Кое-как донес до стола ароматный кусок, уложил на доску, срезал бечевку. Сколько же на ней оказалось накручено узелков! И какие славные получаются ломтики, розовые, мясо чередуется с салом. Кажется, я заурчал. Но тут же вспомнил о хлебе!

Бросился к печи, ухватился пальцами за чугунную форму. Обжёг сразу все! Выронил ее обратно на угли, хлеб бухнулся в золу. Ничего, так даже вкуснее! Выловил его и подбрасывая в ладонях отнес и уложил на стол, тотчас отломил хрусткую горячую корку. Снаружи вроде бы хлеб, изнутри зелень как у пирога. Так хлеб или пирог? Не знаю, но очень вкусно!

А если сверху положить тоненький кусок подкопченного мяса с прослойками сала – просто чудо. Ни одному повару не удавался такой шедевр. Я кусал, жевал, глотал и наслаждался мгновением в полнейшей темноте. Только блики углей чуть нарушали ее. От наслаждения я опять заурчал, где там та хвалебная сдержанность дроу, когда нет никакой возможности себя сдержать? Только б не умереть прямо здесь от восторга! Моя жена – чудо.

Удар на затылок обрушился так же внезапно, как капля воды за шиворот ранней весной...

Я очнулся от грубого голоса вурдалака. Он не орал, скорее рычал, выплевывая слова одно за одним сквозь зубы. Я решил прикинуться мертвым. Будет очень обидно погибнуть прямо сейчас от зубов вурдалака, когда я познал домашнее счастье.

Опять взялась мужа лупить? От дура! Я что тебе сказал? Накорми его хорошенько мясом, хлеба горячего дай, чтоб из печи был! Овощей настругай в фарш! Эльфы это любят. Правда, я не уверен, светлые или темные? Не суть важно! На запах ужина любой муж домой явится. Это как зелье – приманит, где б он ни был! Стол накрой, сбитень свари! Да будь понапористей, раз уж мужа выбрала себе такого... ну, нерешительного. А с эльтем я все улажу! Отдаст нам твоего Эстона! Спрошу! Она понимающая, жалостливая, добрая! И ведь устроил все! В королевском замке был на приёме! Советы давал ихней семье, как наследника толковым воспитать парнем. Мне в благодарность за мои советы твоего Эстона и отдали! А ты что? Опять за старое? Бить его вздумала? Ограбить решила? Так он же и так все в дом волочет! Что хомяк! Вот ведь в чем штука.

- Почему ограбить? - в голосе Милли застыли слезинки. Я попытался открыть глаза.

- Зачем раздела? Или уж чтоб ограбить, или чтоб уж похоронить! Воспитал хозяйственную дуру на свою голову! Ты что с мужем делать думала?

- Я думала вор влез. Хотела вот дом защитить. Спасти мужний ужин. Он же сам-то нерешительный.

- Спасла?

То есть мне досталось по голове случайно? Я рискнул открыть глаза. Увидел над собой расписной потолок, улыбнулся. Какая же все-таки красота!

- Очнулся? - ахнул тесть и быстро спрятал себе за спину веревки и холщовый мешок.

- Дроу живучи. Ничего страшного со мной не случилось. Вы собирались копать пруд для осетра?

- А, да, пруд. Пруд – это хорошо. Выкопаем. Ты это того. Не серчай. Она просто неопытная ещё в семейных делах, дочка-то моя. Ну и не шибко умная. Зато какая хозяйка! Для тебя воспитал. А с эльтем мы все удалили. Ты ей навроде брата. Так это и хорошо. Она тебе, выходит, сестра. Такая родня нам нужна. Ты это сам встанешь или помочь тебе подняться? - ко мне потянулась волосатая лапа, из-за спины вурдалака показался мешок.

- А зачем вам мешок? - с видимой осторожностью спросил я.

- Дак это, за грибами я шел. Ты бы видел, какие тут в погребах у людей грибы растут. Прямо на стенах. Ну так пошел я, вы тут это – милуйтесь.

- А пруд?

- Пруд мы потом откопаем. Вот Милли и станет копать. Чтоб руки устали и не поднимались, когда не нужно. Крепкий же мне попался зятек! Голова чисто чугунная, в нашей семье это, знаешь, великая ценность. А то не напасешься зятьев-то, стало быть.